Original subtitles

Внимание!

Говорит Москва!

Заявление советского правительства.

Граждане и гражданки Советского Союза!

Сегодня, 22 июня, в 4 часа утра,

без объявления войны

германские войска напали на нашу страну.

♪ Знаешь, мама, где я был? ♪

♪ В поле зайчиков ловил. ♪

♪ Оседлал и прокатился, ♪

♪ поиграл и отпустил. ♪

Я был маменькин сыночек.

У меня был воротничок чистый.

Ходил я один всегда.

Со старшими говорил на "вы".

Вся драматургия моей тогдашней жизни

заключалась в том,

чтобы как-нибудь дойти до школы без конфликтов.

Передвигался я по городу очень сложными путями.

Я выглядывал из подъезда и ждал момента,

чтобы добежать до следующего укрытия.

Ведь только что кончилась война

и радости у людей было мало:

времяпрепровождения, культуры.

Нервы были у всех на пределе.

Беспризорные носились по городу стаями.

Людям трудно было привыкнуть к миру.

Щелчки, подзатыльники, пинки считались продолжением языка.

Даже несущие гроб...

Был такой случай.

Передний хотел до меня дотянуться ногой.

Поэтому я ходил перебежками

и жил партизаном в родном городе.

Единственным островом, где было мне хорошо, спокойно,

была библиотека №6,

которая висела над рекой.

Вот туда я приходил.

Там было двое, которые серьезно занимались мировой литературой:

я и Ипполит.

Ипполит - это была крыса такая.

Ее знаменитый актер в нашем городе Ипполит Хвичия облил кипятком -

и она была без прикрытия.

Нос был фиолетовый, как и должно быть.

Уши прозрачные были, нежные.

Она в основном занималась обложками.

А то, что оставалось от обложек - это я,

я обрабатывал.

Там было две библиотекарши.

И одна керосинка.

То одна стояла, раздвинув ноги, над керосинкой и грелась,

то вторая.

На стенах висели все люди, которые принесли нашей планете...

Что-то хорошее сделали на нашей планете.

Гомер, Данте, Руставели,

Лев Толстой был - очень сердитый!

Это случилось в первой половине 20-го века.

Я опоздал на урок.

Опаздывал я в первом, во втором и в третьем.

Я опоздал на урок -

и учительница меня не пустила,

и сказала три раза: "И вообще, и вообще, и вообще!"

Я пошел, убитый горем.

Большая голова с отсутствием кальция.

Ноги макаронные, засохшие, позавчерашние.

И вот такое недоразумение с портфелем.

А там в коридоре висели портреты вождей:

товарища Ленина и товарища Сталина.

И вдруг слышу - сверху: "Вот опять, опять, опять!"

Это был Владимир Ильич Ленин.

Он сказал:

"Сколько мы с тобой здесь висим, Коба,

он ни разу не пришел вовремя в школу".

И легко так, по-балетному, спрыгнул из рамы.

А Сталин слез по лестнице тихо и зажигал трубку.

"Вот, вот, вот, вот!", - говорил Ленин.

"Вот кого надо гнать из школы!"

И ткнул мне палец в темечко.

Сталин говорил: "Нельзя, товарищ Ленин!

Нельзя так бесхозно поступать с кадрами.

Это бывает, бывает.

Бывает, что заснет человек".

"Товарищ Сталин, вы мягкотелый интеллигент".

Сталин сказал, что он не мягкотелый и не интеллигент -

"просто сейчас бессмысленно его ссылать куда-нибудь".

Вдруг раздался еще один тоненький голосочек:

"Лик-ви-ди-ро-вать!"

Вдруг на груди Ленина ожил еще один маленький Ленин.

"Расстрелять здесь же на большой перемене!"

"Вы опять вмешиваетесь в партийную жизнь, товарищ!

Это оппортунизм!"

"Надо его ликвидировать немедленно!"

"Куда вас вставила партия?

И почему вы босой?

ЦК купила же вам в Швеции две пары туфель.

Где они? Пропили?"

"Товарищ Сталин,

вы знаете, какое горячее сердце у товарища Ленина?

Там и Надежда Константиновна, и Инесса Арман -

все мы босые и в нижнем белье".

"Как они попали туда?"

"Они мешали работать политбюро.

Мы их туда командировали.

Пусть они там втроем пишут мемуары".

"Лик-ви-ди-ро-вать!"

"Это мы всегда успеем, товарищи Ленины.

Но что для нас важнее всего?

Он должен кем-то стать.

Пусть он окончит техникум какой-нибудь.

Смотря по его ногам и выражению лица,

он будет электриком.

Замечательный электрик!

Ну не замечательный, но электрик точно.

И потом, нам же надо Сибирь поднимать.

И мы его сошлем в Сибирь.

С изолентой вместе.

Потом мы сошлем и девушку какую-нибудь.

Они встретятся.

Она будет швея.

Любовь зла, у них будут дети.

И город будет расти и множиться".

"Может быть, вы правы.

Пойдемте к окну, немножко подышим".

Я дальше не помню.

Помню только слова доктора Исаака Миновича,

которые он говорил маме:

"Успокойся, Соня, он будет жить".

Врач искал галошу ногой.

Очень похоже делал, как это у станка балерун.

Потом он ушел.

Кутаисский шелковый комбинат

прощается с выпуском продукции ГОСТ СССР №71,

которая в мирное время означает двойной брезент для плащ-палаток,

и приступает к выпуску известных и любимых во всем Советском Союзе

шелковых платьев "Весеннее дыхание".

Дирекция "Грузшелка"

приступает к переучету тутовых деревьев.

Вообще что может быть слаще в человеческой жизни,

чем температура 38.5?

В школу не надо идти,

мама говорит особенно сладко,

а папе запрещено со мной общаться.

Нет ничего. Не думать. Это и есть рай.

Резо, Резо! Просыпайся!

За тобой приехали!

Надо ехать в деревню к бабушке, к дедушке.

Температура спустилась вниз от куриного...

От 38.5 и стала 37, потом 36.5, как у всех людей.

И меня мама отправила в деревню.

Я поехал попутной арбой.

На арбе мои вещи:

скудный маленький чемоданчик для боксеров.

По дороге я копил окурки для трубки дедушке

в жестяной баночке с непонятной таинственной надписью "Халва".

Увижу, кто-нибудь курит в конце улицы - я за ним.

Он бросит - я возьму.

И для дедушки.

Там был спортивный зал "Динамо".

И когда оттуда выходили после тренировки,

они начинали курить.

И вот там был очень хороший урожай.

Мы только въехали на белый мост, как вдруг...

в абсолютной тишине

показалась монолитная такая толпа пленных.

Все были ужасно одетые, полубосые, полунагие.

Они шли молча.

Эти смотрели молча.

Эти были голодные.

И эти были голодные.

Они прошли -

и ушли куда-то в сторону нашей деревни.

Что такое дорога от моего города до деревушки?

Она проходила между двумя задниками - балетными задниками.

Справа висел задник "Жизель",

слева - "Лебединого озера".

Что не хватает задникам мировых театров от моей деревни?

Не хватает еще не петуха, но уже не цыпленка.

Там не хватает еще дома,

в котором родился начальник ОБХСС товарищ Гурешидзе.

Еще не хватает три тонкие нежные столбики-балеринки -

я так бы назвал бы.

Электростолбики с маленькими мерцающими во тьме роликами.

И между ними

не проволокой, а женскими волосиками натянуто.

Какую энергию она могла бы принести нам!

А что касается "Лебединого озера",

там не хватало заросшего травой

брошенного, забытого трактора.

И не хватало еще железного бака с надписью "360 литров".

Вот я прошел этот путь и оказался у бабушки и дедушки.

Их сын, мой дядя Георгий,

был летчиком.

Он погиб на фронте.

А дедушка с бабушкой все время смотрели на небо.

Если самолет пролетит,

тогда слезы на глазах.

И бабушка сказал: "Кого я вижу?"

А дедушка такие слова не мог говорить.

Он суровым был человеком, бывшим военным.

Он воевал еще в Японской войне.

Он три раза кашлянул.

Наш холм смотрел на другой холм,

как будто между ними зеркало.

И там, на другом холме

уже была колючая проволока.

И за колючей проволокой

в каких-то брезентовых палатках

спали какие-то люди.

Были вышки, естественно.

Это были немцы.

За колючей проволокой стоял столб.

Уже намечен круг центральный, где центр.

Уже намечены колышками бараки.

Уже подвозят материалы

и начинается работа.

Внутри интерьер был очень-очень трепетный,

нежный.

Дедушка уступил мне свою тахту,

а сам устроился на полу.

Значит, ровно на уровне моей головы

на этой стене была красота сделана.

Что такое красота и как ее делали?

Была приклеена газета "Известия"

с портретом Молотова Вячеслава.

Но там был один момент.

С одной ноздри у Молотова

ветер или что-то там порвал вот так прямым углом,

как это рвутся одежды, газеты.

И когда был ветерок или ветер -

особенно ветерок,

то он начинал свистеть.

И нежно убаюкивал меня.

"Что ты ко мне пристал, Резо?"

Как-то один раз

вдруг мы услышали голос:

"Хозяин!"

И вошел офицер внутренних войск.

За ним шел немецкий пленный офицер в лохмотьях.

Офицер подошел к дедушке

и сказал: "Он будет у вас работать, помогать вам.

Будет приходить утром с 8-ми до 7-ми.

Столоваться будет в лагере.

Подпишись".

И ткнул его в живот карандашом.

Тот сказал, что не подпишет.

Мы услышали это.

Бабушка выбежала и сказала: "Я подпишу".

И подписала,

что немец прикреплен к нам.

Очень интеллектуальное лицо.

В прошлом, как оказалось, этнограф или что-то такое.

Так появился этот бывший летчик.

Он оглянулся, оглядел всех нас.

Наш не забор,

наше не корыто,

наше не ведро.

Они были погорельцы.

У них все, что осталось после этого пожара, -

одна каменная стена.

А остальное из всего, что принес ветер,

что нашлось где-то в кустах.

Все, что никому не нужно.

А таких предметов тогда не было, чтобы никому не нужно.

Все что-то пригодилось бы.

И две доски.

Одна - подарок, а одна - одолжена.

Но потом этот человек пропал куда-то.

Он посмотрел на туалет.

А задней стены не было у нашей уборной.

Там был плащ геолога, какого-то там военного.

Совсем выцветший, истлевший.

Нежный-нежный брезент.

Немец поднял это.

И увидел он что?

Тут слева горы Аджарии,

справа - Мегрелии, там наверху - Абхазия,

там вдалеке, может, угадывалось море.

Он увидел весь античный мир

таким, каким его видели Одиссей или Геродот.

Он сказал...

Он очень внимательно изучил ступку -

ступку бабушки,

которая уже растрескалась и из нее выходила зелень,

растолченная зелень.

Такая масса - зеленая масса.

И он где-то проволоку притащил и каким-то образом это закрепил.

Ступку сделал бабушке.

Бабушка сказала, что это замечательно.

По-грузински.

Немец понял и сказал...

Дедушка его невзлюбил.

Как только он появлялся,

дедушка уходил в огород.

У них была земля с наклоном.

И четыре дерева - груши.

Одна вроде ничего,

одна иногда ничего,

а две - просто непонятно, почему.

Как-то наш родственник Петре заехал пьяный на эскалаторе.

Они в тот день отмечали,

что ему право дали на эскалаторе работать.

И он приехал к бабушке,

чтобы показать, что он не совсем пропащий.

Что он за минуту может яму вырыть.

И вырыл.

Дедушка смотрел, смотрел -

и сказал: "Отец его был дурак, и сын у него дурак".

Земля была алевуальная.

Алевуальная - это значит просто глиняная.

И вот накопилась вода дождевая.

И началась какая-то жизнь.

Наверное, какой-то синтез аминокислот,

от которых образовывались другие аминокислоты,

катализаторы какие-то, реакции,

бактерии, микробы, там, что-то зеленое,

какие-то водоросли появились.

Я начал учиться плавать.

И что-то маленькие-маленькие кругляшки...

На 20% меньше, чем кнопка.

С маленькими хвостиками плавали там радостно.

И хорошо им было.

И я тоже вместе с ними плавал.

И они учились жизни, и я тоже учился.

Но были и драматические моменты нашей жизни.

Вдруг один раз в солнечный день стало темно.

Мы услышали, что что-то дышит.

На нас сверху надвигалось что-то страшное, большое,

круглое, волосатое.

Я не успел выскочить - и это...

Плюхнула эта огромная масса.

Это был буйвол,

которому тоже захотелось прохлады.

Он лег. Я видел, как он положил морду

на горизонт воды

и выдул что-то из себя.

Лепешка шлепнулась в воду и моментально растворилась.

И начался большой пир.

Все начали пировать.

Только я один вылез кое-как

и побежал к бабушке.

Я тоже был голодный.

Дедушка из самодельной трубки вечером,

опустив ноги в таз,

выпускал дым.

"Вот так", - говорил он.

Я знал, что умнее ничего нет, чем дедушкино "Вот так".

Что вот так - непонятно до сих пор.

Прошел год. Я еще раз кончил второй класс.

Еще раз Сталин меня хотел сослать в Сибирь.

Еще раз Минович сказал, что я буду жить.

Еще раз за мной заехала попутная арба -

и я снова вернулся в деревню.

Что-то случилось с этими задниками.

Ветер подул - и в порванной части

я увидел строительство Кутаисского автозавода с черным дымом.

Столбы упали.

Кто-то уже укатил, унес бак 360 литров.

А со стороны "Лебединого озера"

не хватало трактора.

Пионеры его разобрали и унесли на лом.

Там тоже торчала какая-то труба,

из которой поднимался нежный-нежный дымок.

Это жгли известь.

То, что было ровным местом, -

построили аккуратненькие бараки.

Посредине очерченный круг превратился в сад, в цветы.

Появились лавки какие-то.

Все стало как-то красиво.

Когда они все это обустроили,

они сделали инструменты и начали играть в квартет.

Чаще всего Гайдна.

И мы смотрели тоже на это цветущее

и не понимали, кто живет за колючкой:

они или мы.

Однажды дожди пошли.

У нас бывают долгие дожди.

Две недели, 20 дней - это можно с ума сойти!

Когда наш дом грозился улететь от нас,

Молотов свистел и кричал.

"Держи ребенка, чтобы не улетел он!"

Как-то дедушка принял решение и вытащил какое-то бревно.

Бабушка начала бить сухим кулачком дедушку по спине,

что никогда не бывало.

Дело в чем?

Когда дедушка был на японском фронте,

он попал в какое-то племя -

и из этого племени принес вот это языческое дело.

Вот это бревно

и два вот таких шара.

И мне сказал: "Докатим до огорода".

И я покатил.

А бабушка кричит:

"Я тебя в церковь не пущу! Что ты делаешь, нехрист?"

Дедушка дошел -

и это оказался фалос, когда ставят его.

И взял этот фалос - и матом ругнул в облако.

А немцы смотрят оттуда.

И вдруг облако раскрылось -

и показалось солнце.

Вот такое совершил чудо.

Так проходило время.

И я вернулся к своей яме с планктоном.

Снова я вошел в воду.

Я опустил голову - и там было пусто.

Никого не было.

Вот этих неженок не было.

Я поднялся и сел.

И вдруг увидел лягушек.

Это была лягушка с очень умными глазами.

"Не узнаешь?"

Я говорю: "Нет".

"А кто тебе лазил в ухо? Это я.

Я не обижаюсь, друг, что ты меня узнал.

Когда я вырос, не то что ты - я себя не узнал.

Какие-то руки, ноги, зубы.

Терпеть не могу пятна на горбу, будто что-то украл".

Вот так мы сели, поговорили, как два старика.

Говорили о жизни,

о том, как мы поменялись,

как трудно оказалось жить.

Как говорил Марк Твен,

лягушкам только образования не хватает,

а так они на все способны.

Откуда он притащил три трубы, я не знаю.

Он прорыл от туалета до нашего дома канал.

И все сделал аккуратно, все.

Объяснил нам, что туалет надо дома иметь.

Дедушка достал - у него была винтовка.

И погнался за ним.

Что войну проиграли -

и сейчас хотят дом нам наполнить дерьмом, говорит.

Тот тоже был опытный боец.

Пошел этими зигзагами - так и скрылся.

Пришел тот же офицер из внутренних войск

и сказал,

что если дедушка хоть один раз без "пожалуйста" обратится к немцу,

он отправит дедушку этапом прямо в Сибирь.

И дед навсегда замолк.

А было вот в чем дело?

Все оставшиеся вот эти: и дед, и бабушка,

и все, кого не видно было в этой деревне, -

ходили, согнувшись.

Потому что они простужались - ночью вставать на ветру.

Умирали в основном из-за воспаления легких,

из-за ночных походов в сортир.

А бабушка была прогрессивная.

Идея с туалетом ей понравилась.

За что дед накричал на нее

и сказал, что все они, все эти Баланчивадзе

только петь, плясать и вот такие вещи делать.

В день открытия туалета пришел офицер внутренних войск

и сам встал там.

Дедушка ушел.

Ушел на весь день.

После этого он долго не прожил, дедушка.

Он все равно продолжал туда ходить.

Ругал немцев.

Простудился и скончался.

Принесли гроб,

который сделал наш немец вот этот.

А родственники - человек 10-15 собрались.

И они пошли смотреть гроб.

Ни одного гвоздя не было.

Он сделал так.

Все гладили родственники наши этот гроб

и говорили: "Как мы у них выиграли войну, непонятно".

Бабушка ходила долго-долго после похорон.

Каждый раз, что-то вспомнив, начинала плакать.

Она вставала и тазик, в котором дедушка мыл ноги, -

и она этот тазик прятала от себя подальше.

Она говорила о нем,

какой был дедушка замечательный.

Так никто-никто не умел, как он,

ей наливать воду, когда она мыла голову.

И он так ласково носил струйкой над ней.

И спрашивала: "Куда же он ушел?"

Она хочет в комнату.

А что там? Там его нет.

Что она будет делать?

А звезды мерцали и все что-то кивали.

Все время соглашались с ней.

Через какое-то время немцев отпустили.

И они вернулись к себе домой.

И когда он уходил, все-все сделал он.

Весь дом убрал.

Он наколол дрова на всю зиму.

Там окно было 30 на 20 сантиметров.

Он его почистил уксусом.

А мне наш немец сделал самокат,

которому завидовали все мальчишки в Кутаиси.

Единственное, что он взял на память, -

это дедушкину коробочку с окурками.

И он исчез в новом каком-то историческом городе.

Говорит Тбилиси.

Передаем новости промышленности.

Указ совета министров СССР

об уменьшении розничных цен

на следующие товары:

хлеб и мука - на 10%,

отруби и макароны - на 10%,

зерновой фарш комбикорм - на 20%,

сено - на 30%.

Самокат у меня украли, конечно.

Разгон уже был взят.

В тот день я зашел в библиотеку, как всегда.

И уже отложенные книги взял и пошел к себе.

Вдруг я увидел,

как одна библиотекарша просто побелела.

Я посмотрел -

и лучше было бы мне не смотреть туда.

Там стоял Адрахне.

Этот человек не имел фас -

у него был только профиль.

Шрам у него начинался где-то в волосах,

проходил через бровь,

потом отмечался на скуле и уходил куда-то вниз.

Страшные истории у нас в школе о нем рассказывали.

Он появлялся, как призрак, и исчезал.

Вернемся к тому моменту,

когда Адрахне стоял

и внимательно делал панораму по библиотеке.

И пошел на меня.

Пошел на меня.

Мне плохо стало на сердце.

Что мне делать сейчас?

Вот он - и вот судьба моя.

Он прихватил по дороге стул

и легко поставил напротив меня.

Следом у него откуда-то из воздуха появилась тетрадь -

и он эту тетрадь положил передо мной.

Также карандаш.

Сел.

Он сказал так: что он стоит в воде и горит.

Что он влюблен в Маргариту.

Маргарита - по-грузински это "жемчужина".

Она была очень красивая женщина слоновой кости.

Она была мечтательная женщина,

она стояла...

Очень, очень-очень культурная.

Может быть, самая культурная.

Она на подоконнике ставила себе вазочку вишни

и ела иголочкой.

Она была вдова уже.

Ее муж -

муж после ревизии скончался скоропостижно.

Ревизии. Он был директором комиссионного магазина.

В общем, мне было сказано, чтобы я написал бы письмо ей.

У меня указательный палец правой руки...

Заноза или что-то.

Но она созрела, она была горячая.

Потому что вот-вот - и лопнет.

И представляете, этими горячими пальцами

карандаш держу

и пишу письмо Маргарите.

Начал с того,

что сравнил ее с газелью

с лиловыми копытцами.

Образ не мой -

взят из иранской поэзии, персидской поэзии.

Все, что всплывало, какие-то слова -

все пошло на это письмо.

Я писал:

"О, дорогая Маргарита!

Все мои глаза спят чутко,

чтобы не пропустить

радость первой встречи с тобой.

Они ревнуют друг к другу тебя,

они вместо подушек кладут ресницы".

Адрахне прочел письмо.

Прочел губами,

как люди немного читающие.

Потом он посмотрел на меня наконец

и сказал,

что меня, видимо, мало били.

У меня остановилось сердце.

Оно упало в сандали "Скороход" у меня

с дырочками -

и там затрепыхало.

А вместо сердца бился только вот этот указательный палец в бинте.

Адрахне понял мое состояние

и добавил, вставая:

"А когда тебя кто-нибудь побьет..." -

и он перешел на русский язык:

"Я ему ручки-ножки оторву и спички вставлю".

Сказал - и ушел.

Так Адрахне открыл мне двери искусства.

С 12-ти лет до первых усов

я учился и работал

в студии скульптора Валерьяна Мизандари

в Кутаиси.

Там я многому научился.

Там я стал художником.

Затем Тбилиси -

жизнь художника без прописки.

Беготня по редакциям.

Иногда все-таки печатали мои рисунки,

зарисовки, шутки.

На четвертой странице обычно,

совсем внизу,

где адрес типографии

и еще что-то мелкими буквами -

то ли номер бумаги, то ли ее качество.

Так я пробегал всю молодость.

Как-то раз я неслучайно шел выпить пива -

и случайно оказался в кабинете председателя кинематографии.

В кабинете мне предложили

быть слушателем высших сценарных курсов в Москве.

Соблазнительным был бесплатный билет

и двухнедельное проживание в Москве для беседы.

Вот так я в 28 лет

был принят на высшие сценарные курсы

условно до января.

Моя жизнь в кино продолжалась 12 лет.

После чего я снова пошел за пивом.

Уже безработный,

уже с семьей

и одной комнатой на окраине города,

откуда видна была вершина Казбека.

Шел я тогда по старой части города,

когда рядом остановилась машина главного архитектора Тбилиси.

"У тебя есть какое-нибудь предложение по реставрации?", -

спросил он.

И я сказал:

"Я открою театр марионеток".

Мы были оба одинаково удивлены этому.

Я - потому что никогда в жизни не видел марионеток

и не думал о них.

Театр тогда для меня означал прежде всего мастерскую.

Краски, холст, рассеянный свет

и ощущение счастья.

Архитектор подумал и сказал:

"Будет у тебя театр".

Машина взвизгнула и унеслась в мое будущее.

Прошло с тех пор лет 50,

а может быть, и больше.

Полвека точно.

Я попал в Кутаиси снова,

начал бродить по городу.

Ничего не коснулось моего сердца.

Я направо пошел -

там тоже ничего не было,

от чего сердце расчувствовалось.

Налево - тоже.

Потом кепку купил - может, что-то такое подействует на меня.

Ничего абсолютно. Кепка тоже оставила равнодушным.

И тогда я решил пойти на белый мост

и плюнуть с этого моста,

чтобы что-то нежное коснулось моего сердца.

Я пошел и плюнул в речку.

Нет, ничего не произошло в моем душевном состоянии.

"Совсем разные это дела:

плеваться в детстве и плеваться в старости в речку", -

фальшиво взгрустнул я.

И вдруг увидел,

как шел худой мужчина.

Я присмотрелся - это был Адрахне.

Я остановил его и сказал: "Не узнал?"

Он посмотрел на меня и сказал: "Нет".

"Помнишь письмо Маргарите?" - я спросил.

"А, это ты?" - сказал он мне.

Я сказал: "Да".

Оказалось, что завтра как раз

пятилетие смерти Маргариты -

и Адрахне меня пригласил.

И там я познакомился

с детьми Маргариты и Адрахне.

Девушка была похожа на папу -

такая же, только с профилем,

а мальчик - на маму.

И губы, и лицо -

все будто было вырезано из персика,

как у Маргариты.

И там я узнал,

что мое произведение, первое произведение,

лежит глубоко в земле

на груди прекрасной Маргариты.

Такова была ее последняя воля.

В Кутаиси, как всегда, шли дожди.

Я посмотрел на гору,

где моя деревня,

и вспомнил бабушку, дедушку, немца.

Где он?

Жив ли?

Как сложилась его жизнь?

♪ Знаешь, мама, где я был? ♪

♪ В поле зайчика ловил. ♪

♪ Оседлал и прокатился, ♪

♪ поиграл - и отпустил. ♪

♪ Знаешь, мама, где я был? ♪

♪ В поле зайчика ловил. ♪

♪ Оседлал и прокатился, ♪

♪ поиграл - и отпустил. ♪

♪ Знаешь, мама, где я был? ♪

♪ В поле зайчика ловил. ♪

♪ Оседлал и прокатился, ♪

♪ поиграл - и отпустил. ♪