Original subtitles

- Здоровенькі були, синки.

- Здоров, Іване. - Здоров, тату.

- Добрий день, пане. - Ох, як виріс.

- Ага, балбес підріс.

- Тримайся, синку. - Тримаюсь.

- Їдуть, їдуть!

- Добрий день, пане. - Синочку, любий мій.

Рідний мій, лебедику мій, золотко моє.

Я вже думала, не дочекаюсь тебе. Господи, жив.

Слава Богу, синочку.

- Я никогда не имел увлечения и страсти к чужим краям.

Я не имел даже того безотчётного любопытства

которым бывает снедаем юноша, жадный к смене впечатлений.

Но странное дело... даже в детстве,

даже во время школьного учения, даже в то время,

когда я помышлял о службе, а не писательстве,

всегда казалось, что мне предстоит в жизни какое-то самопожертвование.

И именно для службы моей Отчизне

я должен буду воспитываться где-нибудь вдали от неё.

Я не знаю, ни зачем это нужно, я даже

не задумывался об этом, но видел себя так,

живя где-то в чужой земле, тоскующим по родной Отчизне.

- Маменька, вы ведь, право, ещё помолодели.

Сколько вам теперь будет? Двадцать...

- Не в летах, голубчик, дело, а в пережитом.

Коль говорят кому, что он помолодел,

то, значит, молодость уже позади.

Я пятерых вас вырастила, четверых схоронила.

- Жіночка моя люба, досить тобі про покійників згадувати.

Господь Бог дав, Господь Бог і забрав.

А тепер запрашам пана Нікошу, пшепрашам, Ніколая Васильовича

і єго цала родзіну на обєд. Прошу бардзо.

- Кушай, родимый мой. Кушай на здоровье.

Вот возьми ещё сметанки, такой в Нежине не найдёшь.

- Їж, дитинко, їж.

- Да, такой сметаны там, пожалуй, не найти.

Но почтеннейший Иван Семёнович кормит его там и духовной,

и телесной пищей, по-моему, досыта.

Так ведь, Никоша?

- Кормят, и духовной пищей, и телесной тоже.

- Їж, дитинко, їж.

- Їм, їм. Дякую вам.

- Таке воно захарчоване, Господи.

Що вас там бурсачать і бурсачать?

- Этими экзаменами их заморили совсем.

- Не бойся, он не дастся на измор.

Способностями Господь Бог его не обидел.

Но лень раньше нас родилась.

- А в следующий класс, Никоша, ты перешёл с успехом?

- Угу. Последнее полугодие в среднем выводе.

У меня из наук четвёрка, за поведение тоже четвёрка.

- А из языков?

- Из языков троица.

- Троица. Нема зле, щоб не вийшло на добре.

- Вот видишь, Василий Афанасьевич, он наверно далеко пойдёт.

- Навіщо йому йти, якщо його кіньми підвезуть.

- Смийся, смийся. Вот увидишь, он, как Дмитрий Прокофьевич Трощинский,

ещё министром будет.

- Почему же министром, а не генералиссимусом?

- И будет, будет. - Дай Бог.

- Ты разве забыл, как он трёх лет от роду научился читать

и все полы мелом исписал?

- Нет, в три года он только научился говорить.

А читать и писать начал в пять.

- Нет, в три. Кто лучше матери знает.

- Нет, в пять лет, сэрдэнько.

- А в пять он уже стихи сочинял.

- У вас, маменька, очень пылкая фантазия.

- Ну що, наївся? - Дякую, наївся. - На здоров'я.

- Да ты, миленький, и в самом деле сыт.

- Да, благодарствуйте.

А что до стихов, то мне, признаться,

они до сих пор туго даются.

- Не было тебе ещё шести лет, как наш сосед

известный писатель Капнист застал тебя раз

в глубокой думе с пером в руках.

"Что же это ты, карапуз, не сочиняешь ли тоже?"

- "Сочиняю." - "А не стихи ли?" - "Стихи."

- "Так покажи мне их." "Нет - говорит Никоша - не покажу.

Я и маменьке не показываю."

- "Что ж, ей мы пожалуй, не покажем.

Но такому же стихотворцу, как ты, показывать не грех."

Что ж, он тебя уговорил, увёл в другую комнату.

А как вышел потом оттуда, то в глазах

у него даже слёзы стояли.

Гладит тебя по головке и говорит:

"Из вашего малыша, Марья Ивановна, большой талант будет.

Дай Бог ему только учителя христианина."

Да, прежде всего нужно быть истинным христианином и гражданином,

уповая на Бога, всего достигнешь.

- Бог-то Бог, но сам не будь плох.

- Нет, Василий Афанасьевич, нехорошая у тебя поговорка.

Каков не будь человек, а захочет Господь, поможет.

- Матинко, ты подывысь на нього.

Разве наш сынок похож на министра?

Подкладка у него на рукаве изодрана, посмотри.

- Что ж, всё исправим, починим.

Говорят, гениальные люди вообще неряшливы.

- Гениальными и неряшливыми детьми хоть пруд пруди.

А гениальных людей на целом свете -

один, два и обчёлся.

А чего? Я думаю оттого, что всякий поросёнок премил,

пока не вырастет в толстую хавронью,

которую уже никто и в рыльце не поцелует.

- Матинко, а наше поросятко заснуло. - Никоша уснул.

- Никоша, вставай. Підем нагору, там заснеш.

- Я, папенька, вовсе не так уж устал с дороги.

- Втомився. Ідемо, синочку.

Мій малесенький, котику, коточку, не ходи в садочку,

а ходи до хати, сина колисати.

- Скажу вам одно слово насчёт того, какая у меня душа.

Хохлацкая или русская.

Потому что это, как я вижу, служило одно время

предлогом ваших рассуждений и споров с другими.

На это я вам скажу, что сам не знаю,

какая у меня душа - хохлацкая или русская.

Знаю только то, что никакого не дают преимущества

ни малороссиянину перед русским, ни русскому перед малороссиянином.

Обе природы слишком щедро одарены перед Богом.

И как нарочно каждая из них порознь заключает

в себе то, чего нет в другой.

Явный знак, что они должны пополнить одна другую.

Для этого сами истории их прошедшего быта даны им

не похожими одна на другую, дабы порознь воспитывались

различные силы их характеров, чтобы потом, слившись воедино,

составить собой нечто совершеннейшее в человечестве.

- Навіщо, матінко, ти стільки добра набираєш, га?

- Надо ж, Семёновна, всех чем не есть наградить.

- Правда, маменька, и зачем нам столько добра?

- Никоша, встал уже.

Голубчик, что с тобой?

Голубчик, успокойся. Он хороший, он тебя не тронет.

- Что с ним? - Успокойся.

- В минулому році, коли він йшов з товаром

до Кибинців, то його блискавка заніміла.

Заспокойся, хлопче.

- Ты, иди, Никошенька.

- Никоша.

Чуєш, синку?

- Чую, батьку.

Я так мечтал вернуться.

Тем досаднее будет ехать через несколько дней на поклон

к старику Трощинскому в Кибинцы.

- Без этого, дружок, никак невозможно.

Надо уважить достопочтенного старца и нашего семейного рачителя.

Дмитрий Прокофьевич вернётся в имение на Зелени свята.

- Зачем, папенька, ему так спешить в Кибинцы?

- Я ставлю своего "Простака", гости уже все приглашены,

а сам я играю заглавную роль.

А в Ніжині, мабуть, таких солов'їв і не знайдеш.

Оцей високий тільки вчора ввечері до нас завітав.

- Пане господарю. - Тсс!

Ти що не бачиш, що ми з паничем слухаємо солов'їв.

- Так продавати гречиху чи ні?

- Ой, відчепись.

- Слыхали ль вы за рощей глас ночной.

Певца любви, певца своей печали?

- Жизнь коротка, искусство бесконечно. И творчество измерить не дано.

- Папенька, у меня к вам большая просьба.

- Я слушаю.

- Предоставьте мне одну маленькую рольку. - Какую?

- Ну, хотя бы дьячка. - Куда хватил.

- Я в Нежине уже играл в пьесах.

Пока нам не запретили спектакль. Играл с успехом.

- А вашего "Простака" я знаю почти как "Отче наш".

- Голубчик. - Умоляю, милый папенька.

- Голубчик, роль вовсе не такая маленькая.

А во-вторых, она обещана.

- Кому, пирятинскому помещику Щербаку?

- Да. - Я попрошу, он мне её уступит.

Только вы не противтесь.

- Ну що, побачимо, чи доведеться нашому теляті вовка піймати.

Право, я не знаю, от кого у тебя

такая страсть к сцене?

- Очень странно. Отец ненавидит театр, а сын

- только и бредит им. - Да.

- А может, в нашем роду были записные актёры?

- Нет, нет, Бог миловал.

- "Радуюсь сердечно... тое-то душевно, что слышу глас веселия вашего сердца."

Нет, папенька, я сыграю роль дьячка Хомы Григоровича.

- Нет, сын мой. Род Гоголей-Яновских. - Старый дворянский род

так же, как и род моей маменьки, а

твоей бабушки Татьяны Семёновны.

По отцу своему он происходил прямёхонько от Якова Лизогуба

генерал-фельдсеймейстера великого Петра.

- Пане... Так гречиху продавати чи ні?

- Жизнь коротка, искусство бесконечно. Гречиху продавать.

- Ну, слава Богу, где это вы пропадали?

Верно, опять, гуляючи, разговорились.

- Да, матинка, философствовали.

- Тема была прекрасная. - Какая же?

- Богатейшая. Про наш с тобой собственный супружеский роман.

- Полно тебе, Василий Афанасьевич, при сыне глупости говорить.

Девочки, Анечка, Оленька, Лизонька, где вы?

- Матинка, это не глупости, а святая правда.

Не сердись на меня, матинка.

- Поцелуй. - Не сержусь я.

- Папенька с маменькой целуются! Папенька с маменькой целуются!

- За свою роль я не боюсь, тем более, Василий

Афанасьевич, мы столько раз прошли с вами пьесу.

А в театральном костюме, вперёд знаю, я буду

чувствовать себя гораздо развязнее, будто я - не я,

а совершенно другая. Но всё-таки как-то жутко.

Сердце невольно сжимается, когда в первый раз попадаешь

в самые сливки общества.

- Не просто в сливки, а в сметану.

Чем наш кибинский царёк не сметанный?

- Благодетеля своего, Никоша, пожалуйста, не порочь. Это неблагодарно.

По его могучему покровительству ты освобождён

в гимназии от учебной платы.

Другого подобного ему человека по всей Украине

с фонарём поискать.

И сам, что очень важно, себе проложил дорогу.

- Пане Гоголь-Яновский.

Пане Гоголь-Яновский.

Вам от господина Щербака.

- Ой, холера ясна.

- Прошу. - Никоша, со вчерашним. - Как доехали?

- Давай рассказывай. - Сейчас поболтаем.

- Этот обжора Щербак прислал записку, что объелся огурцов

с мёдом и не может нынче приехать.

- А это значит, что роль дьячка Хомы переходит ко мне.

- Нет, вот, к завтрему он надеется починиться.

Сегодня на генеральной репетиции ты его восполнишь.

На безрыбье, как говорится, и рак рыба.

- Я ему нарочно преподнесу на завтра ещё десяток огурцов.

- Господин Щербак не так глуп, чтобы принять ваши огурцы

и испортить себе пищеварение.

- Парасю, а хіба можна піймати зайця на порося?

Парасю, хіба можна на порося піймати зайця?

- Добре, що кума надоумила, як Романа з хати спровадити.

Вона ж мені і зайця дала, щоб його обдурити.

Коли б тільки Хома Григорович не забарився.

В’яне вишня, висихає, Що росте під дубом:

Сохну, бо нещасна, Живучи з нелюбом.

Прийди, милий, витри сльози, Що я проливаю,

Бо одради ніякої В світі більш не маю.

Бо одради ніякої В світі більш не маю.

- Никоша, где же юмор?

- Ей-ей, ангельский глас! - Ох, мені лихо!

- Радуюсь сердечно... тое-то душевно, что слышу

глас веселия вашего сердца

и нижайший отдаю вам, Параскева Пантелемоновна, добридень.

- А, се ви, Хома Григорович?

Цур же вам, як ви мене злякали!

- Аз есмь, тое-то...

да где же ваш возлюбленный сожитель?

- Пішов по зайці.

- Сия речь для меня сладка, яко мёд дивный.

- Що таке?

- Преклоните ухо ваше и внемлите гласу моему.

- Никоша, більше гумору.

Никоша.

Никоша.

- Что с вами, батьку?

- Василий Афанасьевич.

- Что с вами, Василий Афанасьевич?

- Что случилось? - Голубчик, что с вами?

- Всё в порядке.

Репетиция продолжается.

- Ку-ка-ре-ку!

- Озорники. Дрянь поросячья.

Разгоните бестий.

- Полноте, Дмитрий Прокофьевич.

Роман Иванович, бросьте несчастного.

- Здравствуйте вам.

Добрый день вашему благоутробию.

- Скажи по совести, любезнейший, эта травля на бедного Варфоломейку

- не твоих ли рук дело?

- Не моих рук, но моего ума.

- А чем же он опять провинился?

- Как чем? В этот высокоторжественный день, этот дурачина,

еще до святой обедни, напялил на себя чертовскую амуницию.

- А вы сами в какой амуниции?

- Я? В повседневной.

- Проснулись. - Нижайший добридень!

- Василий Афанасьевич, весь в тебя сочинитель.

- Как вы думаете, папенька, может, господин Щербак не приедет,

и я смогу участвовать в вашем спектакле?

- Не знаю, не знаю.

- Василий Афанасьевич, пускай сыграет.

- Радуюсь сердечно, тое-то... душевно, что слышу

глас веселья вашего серца

и нижайший вам, Параскева Пантелемоновна, отдаю добридень.

- Слышите, да я уже с утра с петухами

был бы здесь, кабы не проклятая рессора.

- Спасибо. - Пожалуйста.

- Только после вас. - Прошу.

- Василий Афанасьевич, в дороге совсем растрясло.

- Никоша, всё, наше дело пропало.

- Вот же он. Молодой человек, вылезайте.

Вылезайте, молодой человек.

Нам надо с вами поторговаться. Вылезайте.

- Не могу. - Что?

- Торговаться не можете или завязли?

Василий Афанасьевич, берите-ка за одну ногу, я за другую,

авось вместе общими силами вытащим.

- Давайте. - Никоша.

Нижайший вам, Николай Васильевич, приношу добридень.

Вы, вижу, уже и физию намазали, и бороду наклеили.

- Хома Григорович, может быть, вы на сей раз

уступите Николаю Васильевичу?

- Ну, тоді я пішов.

- В следующий раз, Никоша.

Прошу вас.

- Николай Григорьевич, здравствуйте.

Прошу вас, князь.

- Бабы и старики - назад, хлопцы - вперёд.

В ознаменование нынешнего дня

и для вящего презира любезных моих гостей

имеет быть сейчас между вами, ребята, мирная баталия.

Видите кошелёк? Он с червонцами. Они ваши.

Но они должны быть заслужены добытием из бочки.

Раз,

два,

три!

Только имейте в виду, ребята, что все три червонца

должны быть добыты за раз.

Ну, что же. Кто сделает почин?

- Я полезу.

- Нет, нет, солдат. Этого не полагается.

Полезай во всей амуниции.

- Есть!

- Господи, благослови. - Ныряй! - Есть.

- Сейчас.

Одна-с! В жабрах воздуха не хватило-с.

- Ах, каналья. Ну и распрощайся со своим червонцем.

Бросай его назад.

- Что-то ты, Никоша, один невесел.

- Да очень уж сконфужен.

- Кем? Своим родственником? - Мерзавец.

- Тише, неравно сам услышит.

- Почему бы тебе не искупаться

- в золотой купели, семинарский чёрт? - Сам чёрт.

- Не полезу. Холодно. - Ох, какой важный рыцарь!

- "Пойдем в церковь!" - "Грязно."

- "Ну, так в шинок!" - "Разве что под тыном пройтись."

- Пустобрёх! - А ты кладезь мудрости.

Борода с локоток, а ума с ноготок!

- Будет вам, дуракам, чинами считаться.

Отчего бы и тебе трёх золотых не заработать?

- Солнышку нашему сиятелю, свету нашему совету!

На что мне твоё золото? Взирай на птицы небесные:

Не сеют, не жнут, а сыты бывают.

- Ай да птица! Подлинно райская!

А за райскую птицу, ваше превосходительство, трёх золотых мало.

Её очи завидущие, лапы загребущие, уста зелено вино пьющие.

- Что ж, на чарочку прибавлю парочку.

- Ура! - Бог вымочит, Бог и высушит.

Помогите, благодетели.

- Помогу.

- Ненавидящие и любящие, простите меня!

Не богохульствуй.

- Топи его, ребята.

Василий Афанасьевич, вы куда?

Я ваши пьесы до конца смотрю.

- Спасите, люди добрые. Спасите!

- Єдина, друга, третя, четверта, п'ята! - П'ята.

- Ах, каналья. Ты должен был добыть их за один приём.

Ну-ка, окуните его, бездельника.

- Он так жалок. Смените гнев на милость.

- Нашей актрисе Анне Фёдоровне отказа нет.

- Дмитрий Прокофьевич, разрешите мне попробовать.

- Василий Афанасьевич, ваш сынок весь в вас. Фантазёр.

Опоздали, молодой человек. Финита ля комедия.

- Односторонние люди и фанатики - язвы для общества.

Беда той земли и государства, где в руках

таких людей очутится какая-либо власть.

Друг мой, храни вас Бог от односторонности.

С ней всюду человек производит зло:

В литературе, на службе, в семье.

- Ваше высокоблагородие, Николай Васильевич, увязли.

Но я попросил господина офицера, арестантики нам помогут.

Не надо, Николай Васильевич, не выходите. Грязь.

Давайте, ребята. Навались, орлы!

- Навалитесь, господа.

- Господа, это же Гоголь!

Господа, Гоголь!

- Радуюсь сердечно, что слышу глас веселья вашего сердца.

- Хома Григорович, поцелуйте меня.

- И меня.

- Обещай хорошо-с кормить солдата.

- Чёрта с два, москалю.

- Парасю, я выведу тебя на чистую воду.

Повторяй за мной!

Мур... Мур... Гапка... де.

- Мур... Мур... Дурний я... Гапка я.

- Мур... Мур... Гапка я.

Парасю, у мене дуже живіт заболів.

- Щоб тебе чорти побрали.

Тікайте.

- Господи, прости і помилуй.

- Хто? Свят, свят, свят.

Слава Богу, Парасю, що все так добре скінчилось.

- Так, чорта с два.

- Но! Но!

Ну что, угостили солёными огурчиками с мёдом пана Щербака?

- Чего рты разинули? Гасите!

- Силы мои слабеют ежеминутно.

Но не дух.

Никогда ещё телесные недуги не были так изнурительны.

Часто бывает так тяжело, так тяжело,

такая страшная усталость чувствуется во всём составе тела,

что рад бываешь, как Бог знает чему,

когда окончится день и доберёшься до постели.

Ждём её вовсе не за тем, чтобы произвести эпоху

в области литературной. Дело моё проще и ближе.

Дело моё есть то, о котором прежде всего должен

подумать всякий человек. Не только один я.

Дело моё - душа. И прочное дело жизни.

А потому и образ действий моих должен быть прочен.

И сочинять я должен прочно. Мне незачем торопиться.

Пусть торопятся другие.

Жгу, когда нужно жечь. И верно поступаю, как нужно.

Нужно прежде умереть для того, чтобы воскреснуть.

- Не оживёт, аще не умрёт. - Браво! Браво!

- Николай Васильевич, голубчик, что с вами?

- Экий вы глухарь, Яновский.

- Вкусили сладость бытия. Вкусили сладость бытия.

Вкусили сладость бытия.

- Экий вы, глухарь, Яновский. Спойте соло.

- Экий вы глухарь, Яновский. Спойте соло. - Тихо.

Скажите, Яновский, а совесть у вас есть?

- Совесть есть, да глухая.

- У сусида хата била, у сусида жинка мыла.

- Яновский, вы никогда больше не будете у меня петь.

- Никогда? - Никогда.

- Не знаю, как и благодарить вас.

- Извините, Фёдор Емельянович, но Гоголя-Яновского просят немедленно пожаловать вниз.

К директору.

- Вот что, друг мой...

Всякое органическое создание на нашей планете

имеет свой земной удел.

И вы, и я, и всё, что окружает нас,

с самого рождения обречены на смерть.

Ещё Сенека говорил:

Ты умрёшь непременно уже потому, что ты родился.

Гораций в своей "Оде"...

- К чему всё это, Иван Семёнович?

Скажите.

Папенька умер?

- Вы, Николай Васильевич, верно, виделись с посланцем?

- Нет. Папенька давно хворал, я имел предчувствие.

Так это правда. Он умер.

- Выпейте сладкой воды. Это вас успокоит.

- А кто посланец, Иван Семёнович?

- Позови.

- Миколо Васильовичу, голубчику мій,

простите.

Не думал, не гадал, что такую чёрную весть принесу.

- Ну, будет вам, господин Щербак.

Расскажите всё, как было.

- Давненько ведь, братец, был болен ваш батюшка.

Уготовь ему, Господи, достойное место на небесах.

Видать, не очень доверял этим аптечно-лекарственным снадобьям.

Возьмёт лекарство у немцев, а сам потом не принимает.

Но вот недель пять тому назад,

как кровь у него горлом пошла,

я в то время гостил у вас,

еле уговорил я вашего папеньку заложить бричку

и немедленно ехать в Кибинцы.

Ох, не хотелось в те поры ему ехать, сердешному.

На вторые сутки к ночи кое-как мы добрались.

Сперва думал, ваш папенька полечится там недельку-другую и назад.

А не тут-то было. Осмотрел его доктор, головой покачал,

мол, дай Бог и полгода на ноги поставить.

Я честь по чести распорядился доставить ему домашних припасов,

меню составил, своего повара приставил...

Николай Васильевич, вам папенька распорядился передать список новой пьесы

с ролью для вас. До последнего часа писал роль для вас.

И какую роль написал, Николай Васильевич!

Слов нет! А для меня какую роль написал!

Распоряжался ваш папенька, как будто перед кончиной.

Весь дом хотел устроить.

Да только не довелось, сердешному, на смертном одре попрощаться

со своими, а не то, что нарадоваться маленькой доченькой,

которую ему в Васильевке Бог послал в то время.

- Как? У нас ещё одна маленькая сестрица?

- Да-с, Николай Васильевич.

Недели две тому уж будет.

- Бедная маменька.

- Скажи-ка, Яновский, зачем это тебя...

к директору вызывали?

- У нас тут заклад идёт, кто на тебя пожаловался.

Зельднер или Вилевич?

- У меня отец умер.

Однако, господа, пропустите меня.

- Оставьте его, господа.

- Чего ты там не видел, дружище?

- Да вот соображаю, если прыгнуть отсюда, можно потонуть?

- При желании можно потонуть и в луже.

Куда же ты, Яновский? Я не могу тебя так оставить.

- Можешь, преспокойно.

Ничего я над собой уже не сделаю.

И пожалуйста, никому обо мне ни слова.

Не беспокойтесь, дражайшая маменька,

я сей удар перенёс с твёрдостью истинного христианина.

Правда, я был поражён ужасно сим известием.

Однако ж, не дал никому заметить,

что я был опечален.

Оставшись же наедине, я предался всей силе безумного отчаяния,

хотел даже посягнуть на жизнь свою.

Но Бог удержал меня от сего.

Вы одна теперь предмет моей привязанности.

Одна, которая можете утешить печального, успокоить горестного.

Вам посвящаю всю жизнь свою.