Original subtitles

- Открой.

- Неосмотрительным образом похищено у меня право собственности:

Без моей воли и позволения опубликован мой портрет.

По многим причинам, которые мне объявлять не нужно,

я не хотел этого.

Погодин подлец. Не спросив моего разрешения, печатает мой портрет.

Большего оскорбления мне нельзя было придумать.

Но дело вовсе не в разрешении.

Просто я имею свои собственные причины, слишком законные,

о чём не раз объявлял этим господам.

Ничего не хотел им разъяснять,

имея тоже законные на то причины.

Там я изображён в своей берлоге,

как я был тому назад несколько лет.

Рассудите сами, полезно ли выставлять меня в свет неряхой.

- Любви, надежды, тихой славы.

Недолго нежил нас обман, Исчезли юные забавы,

Как сон, как утренний туман:

Но в нас горит еще желанье;

Под гнетом власти роковой.

Нетерпеливою душой Отчизны внемлем призыванье.

Мы ждём с томленьем упованья.

Минуты вольности святой, Как ждет любовник молодой.

Минуту верного свиданья.

Пока свободою горим, Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: Взойдет она, Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья.

Напишут наши имена!

- Коль угодишь в потолок над самой макушкой,

можешь взять, так и быть, мою булку,

а промахнёшься, отдашь мне свою. Идёт?

- Это вы отличились, Риттер?

- Риттер! - Нет, не я. Ей-богу, не я.

- Эх ты, горе-богатырь. Ещё божится.

Это я, Иван Яковлевич.

- Скажите, на милость, что это такое?

- Это?

Дамоклов меч.

- Дамоклов меч висит. Это верно.

Но ведь над вашей головой.

- Яновский, подстрекательство дело скверное.

- Но он же на себя взял.

- Это не оправдание, а только смягчающее вину обстоятельство.

Мне, главное, жаль Ландражена. Душа-человек, ведёт себя благородно.

А вы, мелюзга, над ним потешаетесь.

- Да хватит тебе, расстрига Спиридон.

В чужой монастырь со своим уставом не ходят.

- Во-первых, я не расстрига, а студент. И сын полковника.

И во-вторых, меня зовут не Спиридоном, а Фёдором,

как вам всем и без того хорошо известно.

Ярлыки, которые навешивает на нас Яновский,

часто вовсе не остроумны.

- Но на свой-то тебе грех жаловаться.

По Сеньке и шапка, по фляжке - ярлык.

Поглядись-ка в зеркало, чем не расстрига.

- Нас трое братьев.

Мы стрижёмся под гребёнку по примеру отца своего.

- А по преданию: Чти отца и матерь свою.

Господа, оставьте его в покое.

Он же сегодня именинник.

- Как именинник? - Число какое?

- Да так. Двенадцатое.

- Это день ангела Спиридона. Поздравляю.

- Господа! На прогулку.

- Ауфштейн! - Фу, перепугал меня.

- Сашко, одолжи бумаги.

- Да нет у меня бумаги. А зачем?

- Баранов. Это ваша пуговица?

- Моя. - Спиридонушка.

С именинами тебя.

- Яновский, это вам даром не пройдёт.

- И тебе тоже.

- Ауфштейн!

Прошу всех пройти в шинельную. Вечерняя прогулка.

- Гоголь, погодите.

- Яновский.

- Что это значит?

- Сей образ жизни нечестивой, Пугалище дервишей всех.

Инок монастыря строптивый, Расстрига, совершивший грех.

И за сие-то преступленье Достал он титул сей.

О чтец! Имей терпенье, Начальные слова в устах запечатлей.

Так ведь это же акростих, господа.

Прочтите начальные буквы: С-П-И-Р-И-Д-О-Н.

- Спиридонушка. - Поздравляем.

Ваше превосходительство, вот они, плоды демократии.

- Да, плоды действительно ещё зелены. Особливо, вирши.

Яновский, это ваша мазня?

- Да, моя.

- Из вас, вы уж поверьте моей опытности,

ни великого художника, ни, тем паче, поэта милости Божьей

никогда не выйдет.

И дабы вы могли над сим на досуге поразмыслить,

вы проведёте эту ночь в одиночном заключении

- здесь же в зале. - Простите его, Иван Семёнович.

У нас с ним были небольшие счёты, но я

даже рад, что дал повод товарищам над собой посмеяться.

Меня от этого не убудет.

- В самом деле, Иван Семёнович.

Я знаю Яновского с малых лет, сердце у него доброе.

Но такой у него дар подмечать всё смешное.

И он уже не в силах удержаться.

- Чтобы не писать плохих стихов.

- На днях он мне показывал свою балладу "Две рыбки".

- Полно, красненький. Я тебя просил молчать.

- Нет, я не буду молчать! Иван Семёнович должен знать,

что у тебя есть поэтический дар.

Его баллада так трогательна, Иван Семёнович,

что я даже прослезился.

- Каково. И о чём же она трактует?

- Под двумя рыбками он разумеет себя самого со своим

покойным маленьким братом Ваней, которого он очень любил.

- Папа.

- Вот что, Николай Васильевич, у меня завтра семейный праздник,

исполняется тринадцать лет моей младшей дочери.

Прошу вас быть моим гостем. Кстати, захватите балладу.

- Птичка летает, Птичка играет, Птичка поёт;

Птичка летала, Птичка играла, Птички уж нет!

Где же ты, птичка? Где ты, певичка?

В дальнем краю Гнёздышко вьёшь ты;

Там и поёшь ты Песню свою.

- Браво, Мишель!

- О, стихи будет читать. - И очень длинные.

- Но очень умные.

- А, Нестор Васильевич тоже хочет здравицу возгласить?

Но я вас должен остановить, друг мой.

Мсье Ландражен ранее вас изъявил желание высказать несколько слов.

- Вот она, наша маленькая роза. Кто, как не она,

собрала всех нас в этот тесный дружеский круг.

Придёт время, и она очарует какого-нибудь избранника.

И отдав ему руку и сердце, на воздушной своей

колеснице, запряжённой белыми лебедями, умчится от нас со счастливцем.

Пока же, господа, она среди нас.

Будем же чествовать и славить её.

Да здравствует наша дивная роза.

- Браво, мсье Ландражен!

- Моё платье!

Нестор Васильевич, вы ещё больше размажете.

- Ничего, сейчас исправим.

- Кукольник, а вы что нам приготовили? - Стихи-с.

- Почему же предварительно на цензуру не предъявили?

Подайте их сюда.

- Ну, что ж, было бы вполне благопристойно,

кабы вы, молодой человек, придерживались классических образцов-с.

Зело, Зело, ты, мой дружок, искусен,

И спорить не хочу, однако слог твой гнусен.

- Но, Парфений Иванович, я старался подражать Пушкину.

- Пушкину? - Которому? Дяде или племяннику?

- Однако оба хороши. Один другого стоит.

- Простите, Парфений Иванович, но стихи племянника Александра Пушкина

не одному мне, а очень многим нравятся.

- Стыдно, молодой человек. Вам и имя при крещении

- как бы нарочито дали классическое. - Нестор.

- А вы нашим бессмертным классикам - Ломоносову, Сумарокову - предпочитаете кого?

Бог мой! Мальчишку, незрелого выскочку!

- Парфений Иванович, стихи Пушкина удивительно мелодичны.

- Мелодичны? Не в мелодичности, любезнейший, дело,

а в красоте образов, возвышенности слога.

Разве у него может быть такая картина утра:

И се своей рукой багряной Врата...

...Врата отверзла в мир заря.

Или описание ночи: Открылась бездна, звезд полна.

Звездам числа нет, бездне - дна.

Всего две строчки, а какая сила, какая глубина,

какая бездонная бездна!

- Я не собираюсь спорить с Ломоносовым.

- Что вы делаете, Нестор Васильевич?

Вы ещё не читали нам.

- Ваше превосходительство, он осознал, что сей плод его музы,

впрочем, как и пушкинской, ещё не совсем дозрела

и испортил бы пищеварение истинным ценителям.

Дальнейшие плоды с нашей помощью, будем надеяться,

окажутся более удобоваримы.

- А где моё мороженое?

- Вот что значит витать в поднебесье.

- Сам же ведь давеча скушал. - Кто? Я?

- Смотрите, господа, он уже забыл.

- Конечно, сам скушал.

- Кстати, Парфений Иванович, у нас ещё один стихотворец объявился.

- Кто такой, ваше превосходительство?

- Гоголь-Яновский.

Николай Васильевич, голубчик, прочтите нам своих "Рыбок".

- Увольте, ваше превосходительство.

- Ну-ну, ведь баллада с вами. - Да...

...то есть, нет.

- Никоша, прочти.

- Ну, давайте, молодой человек.

Мы же знаем, что ваша баллада очень плоха.

Но чем плоше, тем лучше: И нам веселее, и

вам здоровее. Как осмеют всенародно, так узнаете цену

своему стихотворчеству.

- Господа, давайте танцевать. - Браво, танцы!

- Мадемуазель, можно ли вас ангажировать на танец?

- Мадемуазель, силь ву пле.

- Как бы не были плохи мои стихи,

но смеяться над ними я никому не позволю.

Слыхали ль вы за рощей глас ночной.

Певца любви, певца своей печали?

Когда поля в час утренний молчали,

Свирели звук унылый и простой Слыхали ль вы?

- Однако, далеко пойдёт молодец.

- Дай огня.

- Что ты делаешь?

- Тихо.

- А ты что делаешь?

- Я сжёг свою собственную балладу.

- Это моя собственная поэма.

Я только не решился подписать своим именем.

Слава богу.

Куда бы я теперь от позора спрятался?

- Волнуем думой непонятной, Наш Ганц рассеянно глядел.

На мир великий, необъятный На свой незнаемый удел.

Доселе тихий, безмятежной Он жизнью радостно играл;

Душой невинною и нежной...

...В ней горьких бед не прозревал;

Земного мира уроженец, Земных губительных страстей.

Он не носил в груди своей,

Беспечный, ветреный младенец.

- Зачем сжигать поэму?

По-моему, слог хороший.

- Слог, говоришь, хороший.

А вот "Северная пчела" написала:

В "Ганце Кюхельгартене" столь много несообразностей.

Картины часто так чудовищны.

И авторская смелость в поэтических украшениях, в слоге и

даже в стихосложении так безотчётлива, что свет ничего бы

не потерял, когда бы сия первая попытка юного таланта

залежалась под спудом.

- Однако же, больно ужалила тебя эта пчёлка.

- Да... И тебя, между прочим, тоже.

Видишь, сегодня целый день носился по лавкам, скупая поэму.

На её издание я извёл последние полторы тысячи.

Не представляю даже, что теперь соврать маменьке.

- Может, всё-таки не стоило жечь?

- Стоило.

Всё, что не получилось, должно сгореть,

как сгорела твоя сатира на неженских греков.

- Сатира на греков... Какая ещё сатира?

Я что-то не в силах припомнить.

- Ах да, ты ещё не успел её написать.

Но ещё напишешь, ещё сожжёшь.

- И в упоеньи, в неге чувств.

Заране юноша трепещет, -

И светлый взор весельем блещет; И беспритворно, без искусств,

Оковы сбросив принужденья, Вкушает сердце наслажденья.

И вас, коварные мечты, Боготворить уж он не станет, -

Земной поклонник красоты.

Но что ж опять его туманит? (Как непонятен человек!)

Так в заключеньи школьник ждёт, Когда желанный срок придёт.

Лета к концу его ученья - Он полон дум и упоенья,

Мечты воздушные ведёт: Он независимый, он вольный,

Собой и миром всем довольный, Но, расставаяся с семьёй.

Своих товарищей, душой Делил с кем шалость, труд, покой, -

И размышляет он, и стонет, И с невыразною тоской.

Слезу невольную уронит.

- Начиная объяснение, я потребую от вас, господа, внимания особенного.

Итак, перед нами...

- Вострубим, братие, яко во златокованныя трубы.

Вы, кто? Кто, господа?

Вы, Яновский?

- Вот теперь ему точно попадёт.

- Без проказ ни на час.

Николай Васильевич, хоть что-то вы уразумели из моих объяснений?

- Кое-что да.

- Прекрасно. Сотрите с доски.

И повторите мой рисунок.

- Яновский, нарисуйте свой нос, и вам поставят высший балл.

- А дальше что?

Вы даже забыли выставить буквы для объяснения чертежа.

- А это, знаете, оттого, что в теории рычаг - одно,

а на практике - другое.

Ведь рука человеческая от плеча до кисти - рычаг.

- Вы сами только что говорили. - Да, рычаг, конечно.

- И нога тоже рычаг? - Само собой разумеется.

Так отчего же оба рычага только до тех пор

в нашей власти, пока действуют дружно, в одном направлении?

Лишь только пустить наши рычаги врозь - стоп машина, конец!

- Что-то я вас в толк не возьму.

Интересно, как это врозь?

Может быть, натура сильнее решений.

Ещё раз, оба рычага.

Негодяи!

- Так что тут происходит, Казимир Варфоломеевич?

Что происходит?

- Иван Семёнович, ваше превосходительство, виноват.

Яновский такой человек, кого угодно может вывести из себя.

Впрочем, насмешливость - национальная особенность малороссов.

В известной степени этим объясняется его несдержанность и выходки.

- Объясняется, но не оправдывается.

Всему есть мера, Яновский.

На вас в последнее время поступило столько жалоб,

что пора принимать меры.

И сегодня же будет созвана конференция по этому поводу.

Садитесь, господа.

- Господа, уйдёмте отсюда, чтобы не быть свидетелями этого позора.

- Данилевский, господин директор не велел уходить.

- Ага, Яновский. Ну, кто был прав?

Доброго аппетита.

- Да как тебе не стыдно, Григоров? - Уйдёмте.

- Ауфштейн!

- Егор Иванович, извольте приступить.

- Яновский, извольте снять сюртук.

- Пустить.

Ваше превосходительство, прошу вас, до милого батька прошу,

його никогда не наказували. Побийте мене краще.

- Уберите его.

- Волнуем думой непонятной, Наш Ганц рассеянно глядел.

На мир великий, необъятный, На свой незнаемый удел.

Доселе тихий, безмятежный Он жизнью радостно играл;

Душой невинною и нежной В ней горьких бед не прозревал;

Земного мира уроженец, Земных губительных страстей.

Он не носил в груди своей, Беспечный, ветреный младенец.

Но скоро тайная печаль Им овладела; Взор туманен,

И часто смотрит он на даль, И беспокоен весь и странен.

Чего-то смело ищет ум, Чего-то тайно негодует...

- Воды.

- Я тщетно пишу свою поэму.

Напишу...

Прежде меня бейте.

- Бедная маменька, бедный папенька.

До смерти замучили единственного сына.

Уйдите!

Уйдите.

И зло смеялся над собою, Что поверял своей мечтой.

Свет ненавистный, слабоумный;

Что задивился в блеск пустой Своей душою неразумной;

Что, не колеблясь, смело он Сим людям кинулся в объятья;

И, околдован, охмелен, В их злые верил предприятья.

Как гробы холодны они;

Как тварь презреннейшая низки;

Корысть и почести одни Им лишь и дороги и близки.

- Не как в себя приходит?

- Нет.

- Николай Васильевич, голубчик, как вы себя чувствуете?

Николай Васильевич, выпейте, пожалуйста, это вас успокоит.

Нет, придётся насильно вливать.

Зажми ему ноздри, Евлампий.

- Ну, смелей.

Вот так, не бойся, смелей.

Ну как, голубчик?

- Я как дикобраз, проглотивший ежа.

- Ага, чувство юмора, я вижу, вас не оставило.

Это добрый знак.

Значит так, напоишь молодого человека ромашкой и шалфеем.

А микстуру будешь давать каждый час.

И смотри мне, подолгу из лазарета не отлучайся.

- Помилуйте, ваше превосходительство, когда я отлучался?

- А как горло пересохнет, так и отлучаешься.

Будто я тебя не знаю, гуся лапчатого.

- Помилуйте, ваше превосходительство, в кои веки раз.

Ваше благородие, не хотите откушать нашей лучшей госпитальной романеи?

Вот, не было печали, да черти накачали.

Ей-Богу, оторвёт с корнем.

- Корень я тебе для развода оставлю.

Только, чур, брат, не урони чашку, Боже тебя упаси.

Эконом на счёт поставит. Ты чего?

- Вы, ваше благородие, всё только шутки шутили.

- Какие шутки?

Я с тобой расплатился твоей же монетой.

- Да что я, вы всё начальство за нос водили.

Симулянт вы эдакий.

- Актёр я, а не симулянт.

- Ей-Богу, думал, что останусь без носа, как без шпаги.

Шуточки.

- Сбегай-ка, Евлампий, в лавку к грекам да купи там варенья.

А что выторгуешь, разопьёшь за моё здоровье.

- Ваше благородие, дай Бог вам сугубо. - Ступай.

- Стриженая девка косы не успеет заплести.

А вы тепереча ложитесь. Ложитесь в растяжку.

А то начальство заглянет.

- Ты обо мне, Евлампий, не хлопочи.

Сам-то, смотри, держи язык за зубами.

- Нешто я о двух головах, али совсем безголовый?

Гомо сум, хоть и гусём зовут.

- Душой ли, к счастью не остывшей,

Душой ли, славу полюбившей,

Ничтожность в мире полюбить?

Я чувствую себя иноземцем, забредшим на чужбину искать

того, что находится только дома.

С большинством людей я не нахожу сочувствия.

Меня не понимают.

- Скажи, что такое большинство?

Что есть наш милый Нежин? Стадо баранов.

- Извини, Герасим Иванович, в этом я с тобой не согласен.

- В чём? - В том, что у нас здесь одни бараны.

По-моему, Нежин -

целый Ноев ковчег. Особливо хороши наши греки.

Так бы и расписал их.

- Вот и распиши. Ты ведь писака.

Пусти им в нос этакого письменного "гусара".

Тихомолком, разумеется.

А когда они расчихаются, тогда мы и посмотрим из-за угла.

- Ну, дружище, прощай.

Я надеюсь, мне удастся вырвать тебя из этой ямы.

А вот и благодарные читатели.

- Не велено, господа.

- Прими, ваше превосходительство, наше доброхотное приношение и защити.

- Вы, верно, ошиблись в адресе, господа.

Никаких приношений никогда ни от кого не принимаю.

- Ваше превосходительство, читай. - Что это?

- Читай.

- "Нечто о Нежине, или дуракам закон не писан".

- Читай.

- Сделай милость, читай.

- "Освящение церкви на греческом кладбище".

Нет, господа, я в толк не возьму,

почему вы меня заставляете читать этот вздор.

Ведь это явно слабо.

- Ваше превосходительство, хочешь, чтобы нас, греков, ещё пуще отделали?

- Вы меня не так поняли.

Это слабо в литературном отношении, не касаясь сути.

- А нас, ваше превосходительство, эта самая суть очень даже касается.

- Но из вас тут никто не назван.

- А Болванаки, Собаконаки, Воропуло, Оплетуло -

это же мы самые и есть.

- Так это не ваши подлинные имена.

- Но портреты наши, и всё дурное, что здесь написано...

- И мы даже этого сочинителя по имени можем назвать.

- Назовите. - Гоголь. - Да-да, Яновский.

- Гоголь-Яновский.

Я так понимаю, никакой экстренности

в городе у вас не было, вы просто струсили.

Побоялись ответственности за вашу глупую сатиру на здешних греков.

- Виноват, ваше превосходительство.

Но мне необходимо было в город по поручению маменьки.

Я получил от неё письмо.

Она велела также передать глубочайший поклон вашему превосходительству.

- Мда.

И когда же вы всё-таки получили письмо?

- Когда-с? Да не так давно.

- Вот видите, не так давно,

а только теперь вспомнили об этом.

И какое было поручение?

- Закупить кое-что для девичьей: Иголок, шёлку, ниток...

- Скажите, пожалуйста, никогда не думал, что у вас

такие познания в швейном деле.

Ну, где же подарки?

В том-то и дело, что никакого поручения у вас не было.

Маменька всегда жалуется, что у этих офеней, что торгуют

- у нас в разнос... - Не лукавьте.

Сделайте милость.

И про поклон вы вспомнили так, к слову.

- Нет, право, ваше превосходительство.

Ей-Богу, маменька в каждом письме нарочно кланяется вам.

Она вас так почитает.

- Я тоже её почитаю, у нас уважение обоюдное.

Только у вас есть одна скверная черта - лукавить.

Черта, присущая хотя и всем малороссам...

- Так куда же мне, ваше превосходительство, деться

от своих национальных особенностей?

- Вот видите, вы уже заговорили об особенностях.

А лучше бы повинились благородным манерам.

Меа culpa!"

- "Меа culpa". Вы, Иван Семёнович, не представляете, как трудно

произнести эти два коротеньких словечка.

- Я с вами вполне согласен.

Маленького ребёнка заставить признаться, извиниться,

хоть убей, ничего не получится. Но вам-то ведь пятнадцать.

- Но согласитесь, Иван Семёнович, что наши неженские греки такой народ,

что на него невозможно не написать сатиры.

- А вот что касается вашей якобы сатиры,

то она, поверьте моему слову, ни по своему замыслу

ни по исполнению никуда не годится.

В ваши годы писание пустячков только уводит от науки,

приучает не дорожить каждой минутой нашей короткой человеческой жизни.

Ленность - это сто шагов глупости, прилежание - шаг к гению.

Николай Васильевич, обещайтесь больше никогда не писать ничего подобного.

Обещаете?

- Обещаю-с.

Первая пьеса у нас будет представлена "Эдип в Афинах".

Трагедия Озерова.

Ежели можно прислать несколько костюмов, сколько можно,

даже хотя и один, но лучше ежели побольше.

Как я сыграю свою роль, потом я вас извещу.

Уведомляю вас, что я учусь хорошо, по крайней мере,

сколько дозволяют силы.

Я думаю, дражайший папенька, ежели бы меня увидели,

то точно сказали бы, что я переменился

как в нравственности, так и в успехах.

- Ты что это, Никоша, мимику изучаешь? - Изучаю.

Раз придётся играть этого столетнего старикашку, надо выглядеть стариком.

Только вот зубы мешают.

Никак не могу добиться, чтобы нос сходился с подбородком.

Погляди-ка.

- Ну как? - Великолепно.

Но ты забываешь, что у верховного жреца

должен быть строгий вид, осанка.

А у тебя карикатура.

Жрец-замухрышка, над которым не грех посмеяться.

- Вот и прекрасно. По крайней мере, увидят, что в этой

ходульной пьесе больше комизма, нежели трагизма.

- Ничего не увидят, кроме того, что ты комик,

- а не трагик. - Это и без того всем известно.

А по природе я не комик - меланхолик.

- Меланхолик, которому доставляет наслажденье ставить других

в смешное, нелепое положение.

Но, впрочем, все мы сотканы из противоречий.

А я пришёл тебе сказать о другом.

Нам запретили играть пьесу на Троицу.

Силы реакции одержали верх.

- Запретили?

Запретили.

- Ну, зачем же ломать театр, воздвигнутый собственными руками?

- Ничего, я ещё построю театр.

- Мы с вами чудесно проведём месяц в деревне.

Я преподам вам язык великого Шиллера.

- Господин Гоголь, с вами желает побеседовать...

- Николай Васильевич, примите мой нижайший поклон.

- Что вы, не узнаёте?

- Нас не узнали. Николай Васильевич...

- Иван Иванович Щербак. - Да, да.

- Вы играли в пьесе у моего отца "Собака-вивця".

- Да, играли.

- Иван Иванович Щербак, старый приятель вашего папеньки.

- Простите, право же, не сразу узнал. Вы так...

- Похудел? - Не знаю, как это сказать.

- Похудели.

Да, живём мы, пирятинские помещики,

тоже не на чужих хлебах.

Рот болит, а брюхо жрать велит.

- Не оттого ли бричка развалилась? - Точно.

- Я к вам с просьбицей.

- По поводу брички? - Да.

Кузнец, видите ли, обещает исправить её к той неделе.

А у нас пора эстрадная. Домой до зарезу нужно.

Так вот, душечка, не найдется ли у вас

для меня местечко хоть до Пирятина?

Много ли мне, грешному, с моей комплекцией нужно?

- У нас, понимаете, четвёртый спутник только что обнаружился.

Надзиратель Зельднер.

- Немец. - Герр.

Так объясните ему смысл моих притязаний.

- Аппетитные пирожки.

- Пирожки сюда, а гуся выпустим на волю.

- Трогай, трогай. Ну же! - Давай.

- Майн Год!

- Пан Щербак. - Шо? - Едут.

- Ходить гарбуз по городу, питається свого роду.

Ой, чи живі, чи здорові всі родичі гарбузові.

- Кто ж так рано, господа? А где, герр Зельднер?

- Га, га, га. Ах, разбойники. Га, га, га.

Ну что, батенька, не очень ушиблись?

У нас, кажется, с вами вышло маленькое недоразумение.

Не вы угостили меня?

Не вы?

- Это не я, вон кто.

- Не взыщите, ошибся в адресе. Не надо было подсовываться.

- А вас, Николай Васильевич, покорнейше...

- Не за что.

- Благодарю.

- Я сделал это, уверяю вас, из человеколюбия.

Боялся, вас кондратья хватит.