Original subtitles

ЗА НАС С ВАМИ

Совсем спятил.

Нормально, расслабилась.

Проснётся кто-нибудь!

Ну хватит. Не могу терпеть.

Опять двадцать пять!

Ну у вас совесть есть, а?

Четверть шестого. Чё у вас тут гремело?

Пожара нет.

Мерещится тебе, Афанасьич.

Мальчика не разбудили?

Спит, слава богу.

Я, пожалуй, встану.

Я, пожалуй, ещё вздремну.

Мужик браслетку золотую в скупку понёс

и ни хрена не помнит.

Он на его дурь пущал, ворожил.

Кто, нищий этот? Так он же к нам приходил, милостыню просил.

Это тот, который в Неопалимовском сидел.

Он и есть. Зыряй энтот самый…

Невалид. Я ж ему ещё двугривенный дала.

Мильтоны когда к нему пришли в подвал, к Зыряю, так

там у него под полом цельный склад:

и червонцы золотые с прежнего время, и кольца с каменьями…

Ага, а тута «подайте Христа ради»! Вот гад.

Кипяточком бы разжиться у соседей.

Динка, у тебя совесть есть? Полплиты держишь. Всем на работу.

До чего ж ты скандальная баба. Ну сейчас, вскипит.

Всё-всё, освобождаю.

Тамара, а можно попросить Толю поторопиться, а?

Да он только с ночной, Александр Исакич, сейчас он выйдет. Он весь чёрный пришёл.

Это ж литейка. Это элеутерококк? Низкое давление?

Ниже некуда, аж шатаить.

Не люблю я элеутерококк.

Давление может дать такой скачок, не обрадуешься.

Рекомендую отвар женьшеня или корицы – чайная ложка на два стакана кипятка.

Давление поднимется, но без сюрпризов.

Аллё! А, иду. Бегу, несу.

Что теперь делать?

У каждого доктора свои примочки.

А другой-то, може, и не понимаить.

Да нет. Вроде тоже жид. Как… Кто их разберёт.

Что ж так грубо, а? Он вам помочь хотел, а вы?

Да иди-ка ты...

Алло?

Тваво! Счас!

Боба, тебя!

Юрка!

Давай вылазь, девка обоссытся!

Куда от вас, уродов, деться-то?

Гордеев слушает!

Ты уже опаздываешь практически.

Дайте пожрать спокойно.

Всё. Радио у нас больше нет.

Динка, на тебя вся надежда.

Этот хулиган из вашего класса функционирует?

Тюрин? Не знаю.

Он, пап, не хулиган, а инвалид войны, он ногу на фронте потерял.

Ангелина Фёдоровна, денюжки давайте!

Да, да.

В овощном банку горошка возьми.

Если картошка такая гниль, как в прошлый раз, не бери ради бога.

Уж лучше на базар. Держи.

Не соскучишься!

Едрёна бабушка!

Чего там у тебя?

У Щёголева авария. На Смоленке.

Пал Казимирыч, машина через пять минут.

Борь, спасибо, я сегодня прохлаждаюсь.

У меня первая лекция в одиннадцать.

Готово.

И что вы нынче в девушек внедряете?

Кажется, стоики. Да, да. Римские стоики. Марк Аврелий.

Надеюсь, соответствующие цитаты из Сталина имеются?

А как же.

По нынешним временам без цитаты из самого

ни Марк Аврелий, ни Сенека гроша медного не стоят.

Так! И что это означает? По какому случаю?

У меня сегодня день особенный. Книжку Вайнштейна в печать подписываем.

Это то, что ты рассказывала про железную дорогу?

Именно.

Два года работы, между прочим...

«Наш паровоз» называется.

Научно-популярное издание для старшего школьного возраста.

С мужиками, что ли, в кабак намылилась?

Конечно. Вайнштейн – человек обаятельный и компанейский.

Наши бабы ждут, что он пригласит в «Арагви».

Сашка, тебе моё платье нравится?

Бярите, пока есть.

Скоро ничаго не будя.

Ни молочка, ни смятанки. Привет, Рай!

Здрасьте, здрасьте!

На цельный рупь дороже магазина.

Дак я ж тебе на порог несу, бабушка. С доставкой!

Энто ж я на се цельный день усю бандуру таскаю.

Али шкура моя рубля не стоить?

Привет, Рай!

Ботиночки, может, твоей сгодятся, посмотри?

Мой за лето вымахал, ничего на него не лезет. Всё новое покупать, прям беда.

Кажись, в самый раз.

А я тебе яичков принесу.

А творожку найдёшь?

Ну так и быть.

Тама кило ещё 6 рублёв.

Чё, правда выселяют?

Колхоз боле не будя, стадион будя. Говорять, к Новому году накроется по-любому.

А компенсацию хоть какую-то дадут?

В каморку сунуть в коммуналке, и поминай как звали.

Хозяйство разорёно, избу снясуть, корову продать придётся.

Только что пашпорта обещаются дать с пропиской городской.

Мы ж беспашпортные.

Ну, и где мой творог?

Да я уж думала, вы не придёте. В четверг принясу. Свеженькай, беленькай.

Вот как с тобой иметь дело, Раис? Я ж на тебя рассчитывала.

Ну вышло так, виновата, чё ж вы серчаете?

Да эта вон всё забрала, по нахалке.

Они думают, им все разрешёно.

Хоть пять минут в покое посидеть.

На кухне опять базар?

Да ну их к чёрту. Всё нормально, мама.

Молоко на тебе.

Садись, дочка.

Спасибо, я постою.

Говорю, садись.

Такая красивая девка должна сидеть, а эти пущай постоят!

Между прочим, здесь есть люди и постарше, которым не мешало бы сесть.

Но ведь никто не собирается уступать…

Да садитесь ради бога!

Привет, девушки.

Привет.

Ванштейна вашего арестовали. Слыхали?

Ночью взяли, на Лубянку увезли.

Откуда вы знаете?

Вся редакция в курсе.

С утра сумасшедший дом.

А по какой линии арестовали его, неизвестно?

По линии космополитов.

Своими ушами слышал во дворе,

вы уж извините, «чтоб не прослыть антисемитом, зови жида космополитом».

А тебе, товарищ Василенко, давно пора кое-что уяснить и шуточки эти дворовые бросать.

А то ведь поплатиться можно по-серьёзному.

Что это означает?

А то, что нас, всю редакцию, обвинят в потере бдительности.

С коньячком.

И в первую очередь это коснётся редактора книги, Ариадны Питкевич.

Вы два года общались с пресловутым Вайнштейном бок о бок, виделись чуть не каждый день.

Однако никаких сигналов от вас мы так и не дождались.

Да куда там, он её в «Арагви» водил.

Вам не совестно?

Следствие только начинается, а вы уже

похоронили человека.

А если это ошибка?

Вайнштейн – достойный член Союза советских писателей.

Коммунист. Фронтовик. Ранен при взятии Будапешта.

Обратите внимание, как горячо товарищ Питкевич защищает врага народа.

Как будто он её лучший друг или родственник. И возникает естественный вопрос:

а не проглядели ли мы с вами вредительскую организацию, возникшую в недрах нашей

редакции, в которую входил и Вайнштейн? И которая,

прикрываясь ежедневной текучкой,

успешно проводила в жизнь свои вредительские цели.

Вы что несёте? Это мы, что ли, вредители?

Какие организации, к чёртовой матери?

А я, как дура, платье надела.

И чё ты дергалася с ночи?

Всё хорошо, всё слава богу. Молочкё сразу сладкое.

А я всё бегом, бегом, как тама моя малышка нервеная.

Чё так рано, Васюта?

Пьяный, что ли?

Случилось чего?

Чё молчишь-то?

Щти горячие, на шкварках. Девка кушала, прям стонала. Шкварочки сочные.

Да наплюй ты на всё, не огорчайся. Чего там, и без их проживём.

А на второе – вареники с картошечкой.

Ну куды ты, Васёныш?

Ты уже хороший, будет табе.

Мамаша в церкви?

А то где ж? Покуда она тама свой порядок не наведёть, не явится.

Уволят завтри.

Ох ты, господи! За что?

Обратно плен.

Стукнул ктой-то.

Ну нету житья! Да сколько же они табя мучить-то будут за этот плен треклятый?!

Потапов к себе вызвал. Прихожу, а там мужик энтот мордатый, из МГБ.

Говорит, у нас тута, почитай,

без пяти минут Москва, а у вас бывший пленный гуляить.

Тобе на сто первый километр от Москвы положено, не ближе.

А дом?

А семья?

Я человек или хто?

Он опять своё: в плену был, вот и помалкивай. Я говорю:

«Ты сам-то на фронт ходил?».

Он говорит: «Не твое собачье дело».

Да будь они прокляты!

Ну!

Чё ты раскис, Васюта, родной, а?

Не пропадём, сообразим чё-нибудь.

Работу тобе в городе найдём.

Такой мужик неуж не пригодится.

Мамань, кушать идите. Шти горячие, на шкварках.

Кушать не буду.

Мож, опосля.

Брюхо чевой-то неладное. Брундить.

Налей, у тобе же есть.

Ну куда ты, Вась, ты же пьяный, не надо.

Налей, тобе сказали.

Портвейн на водку – хуже некуда.

И мене маненько.

Для сугреву.

Батюшка у нас новый. Отец Димитрий.

У отца Макария чегой-то с начальством вышло, отставили его от службы.

Покуда ентот новый служить.

Невезучий он, этот отец Макарий, матушку у его скрючило, который месяц лежмя лежить.

Ох, помоги, Господи!

Как же, сейчас, поможет он, держи карман ширше.

Чё ты мелешь-то,

придурок! Бог накажет же!

Это я-то придурок?

Это Бог ваш придурок!

Создатель ёпт! Насоздавал бл*ть! Всё через жопу! Всё не туды! Да пошло всё ...!

Рожала без мужика,

поселение энто.

Как мы с Алёнкой туды тащилися, на этот ихний Урал окаянный!

Рабочий батальон, чтоб ему ни дна ни покрышки!

Казахстан!

Да мы как люди годика два живём только!

Мам!

Мамка, дай рупь, мы в кино идём, на восемь двадцать!

Дочк, кина какая?

«Учитель танцев» называется.

Ты б присел.

Торопишься?

Не могу заснуть, хоть ты лопни.

Злой как собака.

На работе кипиш.

Расценки опять понизили.

Семьдесят четыре тугрика с кармана.

Народ взбесился.

Колька Мелешин бригадиру в морду заехал.

«Чего мы тебе, рабы?».

Ну уж рабы. Вы же рабочий класс, сливки общества.

Нынешнее дворянство.

Какое мы, в задницу, дворянство?

К манде отмычка.

Чем мы от рабов отличаемся?

На самом деле рабов содержать крайне невыгодно.

Рабовладельческая экономика довольно-таки хорошо изучена.

Чегой-то? Рабы всё делают, а оно не выгодно?

А ты как себе представляешь:

вот сколько у среднего римлянина было рабов?

Трое, пятеро, ну даже десяток.

Так ведь каждого

нужно накормить, обуть, одеть.

Койку предоставить.

Вот все денежки на это уходили. Прибыли – ноль.

И только крупные латифундии, где были тысячи рабов, ну в основном,

конечно, в сельском хозяйстве, давали прибыль. Но какую?

Максимум десять-двенадцать процентов. Далеко не уедешь.

Ну. Совхоз-гигант.

Ничего, выходит, не изменилося.

А вам-то чё не спится, Казимирыч?

Работать приходится. Видишь, мы тоже рабы.

Сочиняете?

И про чего?

Как тебе сказать?

Пожалуй, про всё понемногу.

Про основы нашей жизни.

Откуль клопы берутся?

Почему у девок вдоль, а не поперёк?

Недурное определение предмета философии:

откуль клопы берутся.

Жихарев Анатолий Сергеевич.

Литейщик на «Серпе и молоте».

Жена в столовой работает.

И пацанёнок.

Сказать нечего.

Тищенко Анна Спиридоновна.

Баба Нюра? А чё с её взять?

Бабка и бабка.

Она вязанием приторговывает?

А куда ей деваться?

Нету у неё никого.

Мужик в лагере помер.

Сын на фронте без вести пропал.

Ишь, добрый какой!

Дорфман Александр Исакович.

Доктор. Покойников в Боткинской режет.

Патологоанатом?

Точно.

Жена – тоже врач, детский, у нас в районной.

Деваха одиннадцати лет.

А кто его знает, жид всё-таки.

Афанасьич, иди сам с ней разбирайся. Не могу я больше.

Занят я, не видишь?

Ну выйди хоть на минутку-то.

Я сейчас, минуточку.

Это не квартира, это проходной двор.

Каждый вечер мужчины, пьянки, гулянки. Скандалят, до драки доходит.

Ну я понимаю, она одинокая женщина. Но надо же меру знать! Соседи чем виноваты?

Восемнадцатая квартира? Она самая! Гусакова Татьяна!

У неё там просто дом свиданий! Да знаем мы, слыхали.

Знаете?! Ничего не предпринимаете. Поймите вы, там не одна моя семья страдает.

Там трое соседей. Дети!

А что мы можем сделать? Это домоуправление. Идите в милицию.

Значит, вы отказываетесь нам помочь?

Ну почему отказываемся? Примем меры, вызовем, проведём беседу.

Я этого так не оставлю!

Да выселять надо к чёрту, раз людям жить мешает. Чего с проституткой нянчиться?

С кем? С Гусаковой?

Ну. Да как ты её выселишь?

У неё брат – старший лейтенант милиции, она никого не боится.

Извиняюсь.

На чём мы остановились?

Семейство Питкевич.

Не скажете, Тюрины на первом этаже?

Да вон он, загораить тама твой Тюрин-то.

Валька, проснись!

Ты меня слышишь?

Не узнаешь, что ли?

Чего пришла?

Приёмник принесла в починку. Хорошо ты меня встречаешь, от души. Или не узнал?

Курить есть?

Купи сто грамм.

Я тебе сейчас за водкой побегу, что ли?

Да тут забегаловка за углом.

Худо мне, Динка.

Господи, на кого ты похож?

Куда ты меня привёл? Одни забулдыги.

Что ли плохо?

Гляди, сколько мужиков на тебя пялится.

Рабочий класс, между прочим.

Дурак. Только этого мне не хватало.

Что случилось?

Почему спишь на дворе?

Да ладно.

Неохота говорить.

А Анька где? Как дочка?

Сбежала и девку забрала.

Видеться не даёт, сука.

Давно?

Полгода.

Спился, что ли?

Кончай!

Что за радио?

«Москвич».

Говно это, а не приёмник.

Пошли отсюда.

Я забыла, ты на первом этаже?

На втором.

А училка по немецкому?

Она вроде в вашем подъезде?

Эльза Иванна?

С голоду померла в сорок втором.

Говорят, в помойке рылась.

Бедняга.

Смешная была тётка.

Я уже на фронте был, ещё на своих двоих.

А что Сашка Розенбаум? Он в твоём доме жил?

В соседнем, в пятом.

Пропал без вести.

На фронте?

А то где ж?

Как жалко.

Какой парень был.

Заводной, остроумный.

Нас в классе было четырнадцать пацанов.

И двадцать семь девок.

Так вот, не считая Лёвки Чухнова, которого не взяли по инвалидности, вернулось двое.

Серёга Татаринов и я.

Какой ужас.

Да ещё, считай, Машка Сидоренко.

Погибла под Ельней, санинструктор.

А что Лёвка Чухнов?

Начальник в Калуге, в райкоме.

Хочешь, я тебе диапазон на тринадцать – двадцать пять сделаю?

«Голос Америки» без глушилки будешь слушать.

А дорого?

Да что с тебя взять? Ну, бутылку сверху.

Советую найти в библиотеке переписку Екатерины с Вольтером.

Очень любопытно.

Неповторимые подробности в портрете российской власти.

Ну, а дальше у нас с вами будут великие немцы и, прежде всего, Гегель.

Пал Казимирыч, мы прочли «Кандида», «Вавилонскую принцессу», как вы велели. Такая прелесть!

Хотите почувствовать по-настоящему - учите французский.

Вольтер в оригинале – это ни с чем не сравнимое наслаждение. Ни один перевод не передаст.

…остроты.

Вопросы просто провокационные. Атмосфера в группе разнузданная.

Ещё недавно этого не было.

Ну, а я? Что я могу сделать?

То есть как?

Ты комсорг или не комсорг?

Комсомольская организация в институте существует?

А вот мы у профессора Питкевича спросим. Пал Казимирыч,

а вам не кажется, что вторая группа у филологов разлагается прямо на глазах?

А что случилось?

Ну вы же у них лекции читаете? Какое у вас впечатление?

Да никакого. Всё нормально.

Ну конечно.

Кого я спрашиваю.

Вы же у нас известный демократ.

Не понял иронии.

А это ваш Ляшко? Откуда такая самоуверенность?

Откуда он взялся?

Ну вообще-то, он с сибирской деревни. Боготол, Красноярского края.

Член партии, между прочим.

Пал Казимирыч, могу к вам обратиться?

Я тороплюсь, извините.

А когда и где я могу вас повидать? Мне позарез нужно с вами поговорить.

В чем дело?

Меня зовут Олег Рутковский, я аспирант МГУ, закончил философский.

Мне случайно попался Гуссерль,

«Философия как строгая наука»,

и теперь меня жутко интересует феноменология.

Кто вам такое позволил?

За это по головке не погладят.

Я знаю.

Это ж чистой воды идеализм.

А мы с вами живём в век марксизма.

Кто ваш научный руководитель?

Профессор Семёнов.

Николай Васильевич? Понятно.

Это он посоветовал мне вас найти.

Зачем?

Ну как?

Вы же занимались у самого Гуссерля. В тринадцатом году, в Гёттингене.

Откуда у вас такие сведения?

«Вестник Комакадемии» за двадцать девятый год. Номер, если я не ошибаюсь, второй.

Болтать об этом особо не стоит.

В наше время.

Борьба с космополитизмом...

Вы понимаете, с чем играете.

Разумеется, понимаю, но…

От меня чего хотите?

Расспросить.

О Гуссерле. О феноменологии.

По-немецки читаете?

Конечно.

Тогда должны понимать, что он Гу?ссерль. На первом слоге. Не Гуссе?рль.

Ладно.

Поглядим.

Записывайте телефон.

Г1-95-63.

То, что вы мне дали прочесть, – это

необыкновенно интересно, ни на что сегодняшнее не похоже.

И, что самое удивительное… Что?

Живо! Абсолютно современно.

Я и сам так думаю. А вы меня в пенсионеры записали?

Не. И как это будет называться?

Ну, о названии, честно говоря, пока не думал.

Ну, скорее всего

«Экзистенциальные основы феноменологии».

Да, да!

Взгляд на Гуссерля из сегодняшних времён,

ну, и вообще вся постановка проблемы чем-то напоминают книжку Сартра.

Вы и по-французски читаете?

С грехом пополам.

Но вы же понимаете, что

издать это практически невозможно?

Даже думать об этом не хочу.

Граждане мыслители, прошу за стол. Ужин ждать не может!

Я вами восхищаюсь!

Так! Кончайте эти светские разговоры, лучше немного выпьем.

А, нет, нет, нет. Мне просто нельзя, простите.

Борь, прости, я тоже не участвую, мне ещё работать.

Да вы что! Я же в одиночку не пью!

Пал Казимирыч, может, пропустите одну ночь? И поспите, как человек.

А я с тобой с удовольствием выпью рюмку.

И я не откажусь.

Как хорошо, что на свете есть бабы!

Что б мы без них делали?

Ходили б на работу, и всё. Повеситься можно. Ну,

за дам!

Очень вкусно.

Куриные котлетки, с рисом.

Ещё очень советую закусить, помидорами.

Зелёные, солёные, с рынка.

Должен разочаровать вас, Олег.

Серьёзно заниматься философией в этой стране может только психически неуравновешенный субъект.

Вы имеете в виду, псих?

Именно.

Это же выжженная земля!

Философию из России спровадили на пароходе в двадцать втором году.

А массовый террор, как показала практика, почему-то не способствует полёту мысли.

Прекращайте свою агитацию, Пал Казимирыч.

Можно подумать, кроме террора ничего больше не было.

А, по-твоему, было?

Люди тёмные, малообразованные взялись переделывать мир.

У них ничего не получилось, кроме красного террора.

Малообразованный?

Ленин Казанский университет закончил.

Луначарский в Германии учился.

А проку-то. Философы-марксисты, да они все недоучки.

Марксизм – это же не философия, это

оперетты имени Руссо.

Почему Руссо?

Руссо первый объявил, что человек по природе своей добр,

а дурным его делают условия.

Главное дело – эти условия изменить. Вот изменили.

Нате, кушайте. И правда, лучше кушайте!

Мне кажется, от вашей дискуссии может пропасть аппетит.

Церковь себе подобных глупостей не позволяла. Учила, что в человеке

столько же от дьявола, сколько и от Бога.

А Спенсер ещё в пятидесятые годы прошлого века,

социализм тогда только складывался, написал:

«Социалисты хотят получить золотое поведение из свинцовых инстинктов».

Пап, ну правда, хватит. Ну сколько можно.

Наливай! С вами каши не сваришь.

Здрасьте!

Так.

Опять фингал.

Ну-ка!

Что случилось?

Подрался?

Да ладно, мам. Серёга Шустов затылком двинул. Случайно.

Мой руки, садись за стол.

Вот она, ваша проклятая борьба. Ребёнку не сегодня-завтра глаз выбьют.

Дело в том, что Борис считает, что прошли те времена, когда интеллигент играл в теннис.

Баловство. А пацану в жизни пригодится бокс.

В крайнем случае – борьба. Ну что, за нас с вами и за хер с ними.

Вообще-то, Борис, тебе как члену партии, слушать наши разговоры вредно.

Между прочим, я в партию вступил на Курской дуге в сорок третьем.

Ну-ка!

Это делает тебе честь.

Да, Олег, я же вам обещал показать фото Гуссерля.

Тебе Зина Лурье привет передавала.

Как она? Полуживая.

У них идёт переиздание Сталина, «Вопросы ленинизма».

Там же нужно каждую запятую по десять раз проверить. Одна опечатка – сам понимаешь.

А пацан её как? Аркашка?

Да всё слава богу вроде, учится.

На юрфаке?

Ну вот видишь, а говорят, евреев никуда не берут.

Значит, ерунда, обывательские разговоры.

Взяли же, и не куда-нибудь, а в МГУ.

Вот он, во всей красе!

С надписью!

Я хочу вас поблагодарить. Он меня немножко баловал.

Вы помните, какая мрачная физиономия у Шопенгауэра на дагерротипе?

А у этого свет из глаз.

Классический немец-философ.

Он, правда, еврей.

Из университета его, конечно, попёрли. Если не ошибаюсь,

в тридцать пятом.

Умер своей смертью.

Отец его торговал дамскими шляпками.

А тебе пора идти.

Батюшки, я опаздываю.

Куда?

К Тать Михалне за мукой, перекличка в очереди.

Вот вы хаете Советскую власть,

а в какой войне победили.

Не шутка. Мы же цифр никаких даже не знаем.

За одного немца положили то ли четверых, то ли пятерых своих.

Так можно было такую же цену заплатить

и проиграть.

А то при царе было лучше.

Михална, здесь я, здесь.

Дзынь, ты от меня, бабка. А ну, ей-богу, сейчас мильтона позову.

Вот она я. У меня семьдесят шестой. Я тебе говорила.

Так. Явилась, значит. А вовремя явиться ты не могла?

У вас совесть есть? Я если и опоздала, то на пару минут.

Так. Семьдесят третьего нет, семьдесят шестая явилась.

Семьдесят третьего нет, граждане. Свидетелями будете. У кого семьдесят четвертый?

Так, значит, переписывайся, будешь семьдесят третья.

Завтре, завтре.

Завтре. Стояли, стояли, завтре.

Куда? Никто никуда не расходится.

Завтре открывают в восемь. Перекличка в семь.

Дают, как, как и раньше, два кило в одни руки. А что такое два кило?

Во время войны значило, два кило – это же чтобы семья месяц прожила.

Чтоб вся семейства жива будя один месяц.

У нас в деревне

не дали муки за всю войну ни грамма.

А вы там разве хлеб не сеяли?

Дак сеяли. Конечно, сеяли. Только всё забирали, подчистую.

Иванчук наша фамилия. Звать?

Василий Никитич.

Никитич. А. Раисин муж, что ли?

Да, жена говорила, помню. И что ты умеешь, Никитич?

А что надо?

Специальность.

Два последних года на тракторе.

Ну а раньше?

Ну дак всё не рассказать.

И лес валил, и проходчиком на шахте.

И на химии.

Так это у тебя проблемы с пленом?

А на фронте?

Чё на фронте? Механик-водитель тридцать четвёрки.

Танкист?

Пятая гвардейская танковая армия.

Ротмистров?

Он самый.

Выходит, и на Курской дуге был?

Ну, там у меня всё и кончилось.

Тяжёлое ранение и контузия.

Садись, брат.

Садись. Я тоже там был.

Степной фронт,

восьмая инженерная бригада, спецназначение. Будешь?

По такому-то поводу.

Ну, за нас с вами

и за хер с ними.

Слушаю!

Где?

Понял! Счас будем.

Чёрт! Не могут без сюрпризов.

Чё такое? Обвал в фурнеле.

Да ладно.

Вовку Прошкина засыпало.

Ты в шахте-то был?

В Караганде.

Так, мы ж с тобой не договорили. Ты сиди, считай. Ты бери каску, пойдём в шахту.

Башню у танка сорвало.

Вырубился я, в натуре.

Очнулся уже у фрицев.

Операция была.

Доктора вытащили.

Доктора тоже наши были.

Пленные.

Да, брат.

Хлебнул ты, конечно, по полной.

Открывай!

Володька! Живой? Как башка? Цела вроде, так, царапнуло маленько.

Плечо. Выбило. Плечо?

Ничё-ничё, поправят счас в медпункте. Давай, давай, давай, держись, бродяга!

Ну что,

наваляли на мою голову?

Значит, так!

Взрывные работы прекращаем, дальше идём вручную. Лопатами.

Отбойный молоток – в крайнем случае. Стойки берём, марчеваны.

И никуда не торопимся. Исправляем.

Да не трепитесь, начальство нервное.

Все будет в ажуре.

Справитесь – доложишь обстановку.

И осторожнее, мужики, осторожнее!

Может, тебя в техшколу нашу определить?

Станешь электровозником.

На хрена? Я на ей цельный год ездил в Караганде.

Электровозник?

И корочка есть? В натуре.

Разряд какой?

Четвёртый.

Паспорт с собой?

Справка. Нет у меня паспорта. Я ж колхозник.

Ещё лучше. В справке про плен нет?

Нет.

Сейчас едешь в отдел кадров

и в анкете

про плен не пишешь.

Так положено вроде. МГБ влезеть.

Ты куда попал? Это Метрострой.

Мы тут сами себе хозяева.

Вот как не гулять? Такая гора с плеч. Представляю.

Просто мучительно.

Чуть не с каждой страницей к директору таскали.

Это же текст товарища Сталина!

А я что должна делать, на колени встать? Или всё-таки редактировать?

И потом, слушай, этот придурок, этот партогр, он просто чокнулся на почве

борьбы с диверсантами и вредителями.

Вот эта «бдительность ихняя» просто уже у меня вот здесь сидит.

Атмосфера в редакции нездоровая.

Омерзительная! Такое ощущение, что все кругом – стукачи.

Этот Горлов ко мне ходил каждый день, просто как на работу.

А я даже послать его не могу. Почему?

Потому что я еврейка. Ну ладно?!

Ну что «ладно»?

Пожалуйста.

Мороженое. Ложечка!

Сливки.

Момент.

Ой, спасибо, Юрочка.

Пожалуйста. Спасибо.

Приятного аппетита.

Поздравляю.

За что пьём?

У Бори есть любимый тост. Не очень приличный, конечно, но может быть к месту.

За нас с вами и за хер с ними.

Годится.

Давай.

Вот тебе если нахамят в трамвае или в магазине,

то ты можешь скандал устроить, а я не могу.

Потому что мне сразу напомнят про мою национальность.

Ну не такие они злые. Не преувеличивай.

Динка, ты даже представить себе не можешь, что значит здесь быть еврейкой.

Это же как негр в Америке.

В квартире с соседями ещё как повезёт, а во дворе тебе сразу

объяснят, что ты жидовская морда.

Но ты в основном имеешь дело с интеллигенцией. А они…

Эти-то вроде нормальные. Без антисемитских предрассудков.

Всякие попадаются.

У Маринки, у соседки твоей, новый любовник.

У жены Штерна?

Да ладно?

Они выходили из «Националя», а я им навстречу попалась. Пришлось знакомить.

Он военный, такой из себя представительный малый.

А она, ты понимаешь, ей хоть бы что, даже глазом не моргнула.

Ну ты же знаешь Маринку!

Прямо завидно! Как это у них так

всё лихо выходит? Она ж, по-моему, некрасивая?

А ты знаешь, мне Гриша мой читал из Шопенгауэра –

вот что мужик ищет в бабе?

И отвечает однозначно – женственность.

А красота – это как соус. Может быть, может не быть.

Я обиделась.

Точно.

Я чувствую, что я соус.

И меня это не устраивает.

Да чего ты? Ты с жиру бесишься. Тебя Борька любит.

Правда.

Но на пятнадцатом году совместной жизни мне стало

чего-то не хватать, что ли.

Может, тебе любовника не хватает?

Я не по этому делу, к сожалению.

А чего тогда?

Не знаю.

Ночью просыпаюсь и заснуть не могу,

почему – не знаю.

Какая-то тревога смутная.

Непонятно.

Боязнь будущего, что ли.

А где все-то?

Телевизор смотрят у Дорфманов.

И Женька там? Не приходила.

Енто ж на каком рынке такую рыбку дают?

Вам сообщить почём?

Здрасьте!

Здрасьте!

А где все?

Телевизор смотрят у Дорфманов.

Мать дома?

Мне кажется, она несколько выпимши.

Тамар, сядьте вы, ну что вы стоите.

Мне ж пацана кормить надо. Да хрен с ним.

Дай семечек-то! Не жидись!

Ну!

Александр Исакыч, там мать упала, худо ей! Помогите ради бога!

Давление в норме.

Принесите воды, пусть пьёт.

Чем больше, тем лучше.

Потом отведите в уборную, два пальца в горло – надо, чтобы её вырвало.

Так будет лучше. Потом чай. Короче, пить, пить и пить.

Поняла.

А утром попросите у тёти Дуси

стакан рассолу.

Может, её хотя бы в кровать положить?

Да, давайте. Давайте.

Взяли.

Портвейн, что ли?

Конечно, портвейн.

Портвейн не худо бы закусывать.

Наума Когана арестовали.

Главврача.

Ты понимаешь, кто следующий?

Да не дай бог. Что ты говоришь?

А вот мужик к тебе приезжал года три назад.

Шальной такой, весёлый толстячок. Он ещё рыбу привёз с Мурманска.

Здоровенную. Белугу, что ли.

Костька?

Помер в прошлом годе. От печени.

Племянник, сестрин сын. Последний был.

А сестра? Сестра давно померла.

Неуж никого? Никого. Как есть. В целом свете.

Вы ж Касимовские? Ну Касимовские мы.

А мы соседи, с Елатьмы.

Такая, видать, моя судьба.

Мужик в лагере на лесоповале помер.

Сын без вести пропал на фронте.

И хоть бы одна могилка.

А мы соседи, с Елатьмы.

Ну как фильм?

Немножко провинциально, но Зельдин хорош.

«Тарзан» куда интереснее.

Пройдёмся пешком?

С удовольствием.

Хоть с тобой вдвоём побудем.

Я думала, мы расстанемся.

На сторону, что ли, собралась?

Вот дурак!

Я ждала три с половиной года, а с войны вернулся совсем другой человек.

Чужой, капризный, раздражительный.

Да ладно.

Только через полгода стал возвращаться Боба, в которого я была влюблена.

Ты меня любишь?

В новом квартале квартиру обещали…

Дом на Таганке в мае сдаётся. Считай, июнь.

Господи, неужели доживём.

Омельченко наш, сука, прохиндей.

Вот так вокруг него надо на цыпочках бегать.

Всё от него зависит.

Боба, милый, ну потерпи немножко, ну что делать. Зато, представляешь, какое счастье

будет потом для всех для нас.

Ты хочешь своих стариков с собой, в новую квартиру?

А как иначе?

Квартиру двухкомнатную дадут, это в лучшем случае. Вот и считай.

В одной старики, в другой мы троём с пацаном,

Тат Михална на кухне.

Чем не коммуналка?

Дин,

прекрати дуться.

Ну есть какие-то вещи, которые нужно обсуждать. Взвешенно, спокойно.

Борь, я хочу тебя предупредить: я не смогу жить в отдельной квартире, если мои мама и

папа останутся в коммуналке.

У меня мать в коммуналке живёт, и что? Значит, давай её заберем, я готова.

Да иди ты, знаешь куда…

По-моему, мой отец стал действовать тебе на нервы.

Тебе не кажется, что он несколько распоясался?

Ставит меня в дурацкое положение.

Вот скажи, что мне делать, когда он заводит свою заунывную антисоветчину?

Пойти в другую комнату? Нет другой комнаты. В коридор?

В сортире запереться?

Я член партии.

Должен он с этим считаться?

Это знак доверия.

Он прошёл лагерь. Он умеет молчать.

И если он говорит при тебе про такие вещи – про революцию, про сегодняшний день –

значит, он полностью доверяет тебе. Ничего этого знать я не хочу.

Товарищ отходил, он впереди стоял.

Спасибо.

Как соседи поживают?

Новый год дома встречаете?

До него бы ещё дожить.

Что случилось, Александр Исакич?

Отойдём покурим.

Про Биробиджан ничего не слышали?

Это слух из МГБ.

Готовится проект, по которому всех евреев СССР выселят на Дальний Восток.

Ерунда! Не поверю ни секунды. Почему?

Потому что Гитлер их уже опередил.

Конечно, в этой борьбе с космополитизмом ненависть к евреям преобладает,

но решиться на депортацию

они не смогут.

Если даже очень хотят. Кишка тонка.

Потому что в глазах всего мира они встанут вровень с Адольфом.

Вы же понимаете, чекист, он всегда недоумок.

Как так?

Вы считаете, что в ЧК нет умных людей?

Ну почему? Наверняка есть.

Просто чекист, он видит мир с изнанки,

а мир, он прекрасен с лица.

Ночи напролёт лежу с открытыми глазами,

слушаю входную дверь, жду, когда придут за мной.

Саша, господь с вами. Так можно умом тронуться.

Вы же фронтовик.

Да, Пал Казимирыч, со второго июля сорок первого по март сорок шестого в действующей армии.

Да, да.

Я ведь не из пугливых –

если надо, я могу в морду дать, случалось, да.

Но такого я вообще не припомню.

За последние полтора месяца

взяли кучу врачей, и каких – корифеи, гении!

Вовси, Коган, Фельдман, Этингер.

На десять евреев один русский.

Да, Виноградов. Да.

У нас взяли два врача, взяли зав. хирургией –

оба евреи.

Ещё четыре!

Пойдёмте!

Стою у Сенного рынка, жду трамвай на остановке.

Подходит трамвай. Вдоль всего борта громадными буквами свежей краской намалёвано:

«Русский, бери хворостину, гони жида в Палестину».

Это в центре города средь бела дня.

Пакость, конечно!

Это стерпеть невозможно, Пал Казимирыч.

Я залезаю в трамвай, готовый на всё.

Но там было тихо.

Конечно, психика народа покалечена.

Десятилетия террора не могли пройти даром.

Вокруг масса людей живёт дурными новостями

и злорадствует, услышав очередную.

Они думают, так устроен мир.

Но мы с вами образованные люди и не имеем права поддаваться общему психозу.

Пап, я не могу смотреть, как ты мучаешься.

Не спишь ночами, здоровье ни к чёрту, лицо зелёное. Ради чего?

Я должен закончить книгу.

Ты же сам говорил, что это чистый идеализм, её не издадут никогда.

Ну и что?

Для кого ты это пишешь? Для таких чайников, как я сам.

Нас на свете, между прочим, не так мало.

Сколько лет это может продолжаться?

Маман, что ты молчишь? Ты чё взъелась-то?

Муж задерживается, ты на мне отыгрываешься?

Что ты обижаешься?

Закончить эту книгу -

это мой последний долг перед Господом.

Это то, что от меня останется.

Привет, граждане! Думал, ночевать там придётся!

Перестань!

Всё нормально.

Ты чего?

На станции уже платформу отливать начали, а штольня сантехнической станции…

Ну ты чего, а?

Не обращай внимания.

Психанула слегка. Иди умывайся.

Не сердись.

Я же помочь хочу.

Мне бы месяца полтора нормальной работы, и я бы всё закончил.

Но где их взять?

Эх, ехал, уже всё закрыто было.

По-моему, там с прошлого раза коньяк оставался.

Да? Не тёща – золото!

У меня идея.

Давайте я сниму комнату под Москвой, с верандой.

У тебя же отпуск будет после зимней сессии.

Ну это меньше месяца.

А ты можешь ещё две-три недели взять за свой счёт?

Наверное...

Ну вот садись и пиши.

А деньги?

Это я беру на себя.

Мы с Борей.

Ты же знаешь, мы на телевизор копили.

Ну, телевизор подождёт.

Простите, пожалуйста.

А Третья Красноармейская…

Здрасьте! А я вас жду.

Ну вот, моя московская квартира.

А вы, может, замёрзли? Чаю?

Нет, спасибо. У вас тепло.

Да, печка здесь приличная.

Правда её топить надо.

Колодец на дворе.

Уборная тоже

на дворе.

Ванны тут, сами понимаете, нет,

но есть баня в квартале отсюда.

Готовить – керосинка, примус.

Керосин можно на станции покупать.

Отпуск у отца

после зимней сессии, конец января. Это значит, февраль

и, если получится договориться, ещё половина марта.

Хочу, чтобы он хотя бы месяц-полтора сидел и работал спокойно.

А вы тут снимаете?

Я тут прижился.

Главное преимущество - отдельный вход.

Хозяйское крыльцо с другой стороны дома.

А кто хозяева?

Шофёр грузовика.

Мужик нормальный.

Жена у него, правда, немного

шумновата. Но это терпимо.

И платить вы будете, конечно, не мне,

а хозяевам. Я с ними договорюсь.

А может, вы хотите рюмку коньяку? У меня товарищ принёс, мне просто, к сожалению, нельзя.

Нет, спасибо, я не буду.

А вы-то сами куда денетесь?

К матери поеду, в Ростов-на-Дону, она меня там ждёт. Да мне и диссертацию пора заканчивать.

А какая тема?

Славянофилы.

Хомяков, Аксаковы, Самарин.

Это же очень интересно!

Ну как сказать!

Придётся же разоблачать, а люди-то они были не дурные.

Мне-то вот лично очень симпатичны.

Курить хотите?

А можно я у вас тоже попрошу?

Да, конечно. Папироску.

А отчего вам нельзя спиртное?

У меня туберкулёз был.

Тяжёлый.

Открытая форма.

В армию не взяли.

Отец на фронт ушёл, а нас с матерью

в эвакуацию на Урал. В Стерлитамак.

Там меня подлечили,

но с тех пор проблемы с печенью.

Но вы не бойтесь, я уже давно не заразный.

Зачем же вы курите после туберкулёза?

Ерунда!

А ваш папа? Жив?

Нет.

Погиб под Прагой.

Шестого мая, за два дня до конца войны.

Какой ужас!

Мне пора.

А я в Ростове знал одного человека с вашей фамилией –

Питкевич Ян Йозефович.

Профессор Варшавского университета.

Их же

эвакуировали пятнадцатом в Ростов.

А он поляком был.

У нас польские корни.

Мой прадед Кшиштоф Питкевич попал в Сибирь как участник восстания шестьдесят третьего года.

Мы потомки ссыльных поляков.

Мой папа родился в Иркутске. Какая же вы красивая!

Ну где вас черти носят! Без десяти! Не успеем!

С наступающим! С наступающим!

А вот и опоздавшие.

С наступающим! С наступающим!

Ну наконец-то! Здорово! О, молоток! Баян не забыл! Сразу уберу.

Ангелина Фёдоровна! Хачапури тёплый, только нарезать.

Зиночка, дорогая! Теперь в порядке. Был с капустой, ещё и с сыром.

Ой, ну всё, мы всё успели!

У Зиночки глазки никак не желали краситься, пришлось немного задержаться.

Да что ты глупости говоришь, а? Так.

Всё, всё, всё, всё, всё. Всё.

К столу, к столу, к столу, к столу!

Так, разбираем фужеры.

Так, Сашка, держи.

С Новым годом!

С Новым годом!

С Новым годом!

Санька!

Удачи в новом году, сынок!

С Новым годом!

Гриш, давай к столу!

Ахматова.

Мне ребята из Питера привезли. Только с отдачей.

Год был неважнецкий. Надо проводить его так, чтобы он не возвращался.

Нормальный год был, не хуже других. Волго-Дон открыли,

на Олимпиаде наши прилично выступили, особенно гимнасты.

На Олимпиаде по шахматам вообще с большим преимуществом выиграли.

А какие станции у нас появились!

Новослободская, Белорусская!

Одна другой шикарнее.

Так-то оно так, да только в мире всё тревожней.

Ощущение, что тучи сгущаются.

Заваруха в Корее никак не закончится.

Англичане атомную бомбу взорвали, американцы – водородную.

Президентом избрали генерала Эйзенхауэра, военного.

Что они там, войны ждут, что ли?

Ну так а выпьем-то за что, а?

По китайскому календарю прошлый год был

годом дракона, а нынешний – год змеи.

Змея у китайцев к нам последнее время как-то не расположена.

Я прикинул и прям испугался –

в нашем веке все годы змеи для России были какими-то катастрофическими.

Пятый год – первая революция. Следующий, семнадцатый, ещё две.

Двадцать девятый – раскулачивание, голод.

Сорок первый – сами знаете.

А выпьем за то, чтобы хоть пятьдесят третий принёс нам вздох облегчения.

Вычислил. Ну его к чёрту, лучше не знать ничего!

А можно ещё оливье? У вас, Ангелина Фёдоровна, оливье какой-то волшебный!

Вы же картошку совсем не кладёте, да?

Ни в коем случае. С картошкой – это не оливье, это общепит.

А общепит - это помойка?

А вы считаете, нет, Гриша?

Горчицу передайте, пожалуйста.

М-м, холодец – не оторваться! Свинина?

Господь с тобой, Боря. Конечно, говядина.

А потом что дадут?

Гуся в яблоках. Вот эта вся закусь – это всё маман. А к чаю – мой «Наполеон».

Сегодня-то сыграешь?

Дай закусить!

Мне последний раз в «Эрмитаже» понравилась эта,

из «Серенады солнечной долины». Классный джаз!

«Чаттануга», Гленн Миллер. Опять Гленн Миллера играть запретили.

Опять для джаза тяжёлые времена.

Репертуар сразу какой-то убогий, для придурков.

Чё ж им неймётся-то? Джаз чем мешает?

Ну как, Америка, главный враг.

Похоже, в марте в Ригу на гастроли рванём.

Там в смысле репертуара посвободней будет.

Приезжайте, ребята. Отпроситесь с Зинкой на выходные.

Хрен отпустят. В апреле станцию сдаём.

Поначадила-то, поначадила!

Форточку хоть открой!

Бабоньки, пирожка сладенького!

Угощаю!

С новым годом!

Ешь, ешь, Дуся! Фу, у вас тут дым столбом, дышать нечем.

С Новым годом, Тамара!

Ой, да ладно.

Это же не моя вина. Это у нас духовка такая.

Ну и дым! Да у вас тут угореть можно.

Давайте я вам окно открою. Шоб мы все позахворали?

У себе открывай!

Дай яблочко-то.

Ну где ты пропала, маман?

Того, Дагомея,

Габон. У спекулянтов труднее всего достать.

Колонии самые дорогие.

Молодые люди,

можно отложить всё это после гуся?

Остынет. Это не дело.

Идём, идём, Ангелина Фёдоровна.

Камерун,

Гвинея.

Твоя мама сказала, что ты

марки собираешь, а я вспомнил, что у меня где-то валяются

непроданные остатки коллекции.

Маман у нас была барышней современной. Закончила Смольный,

и роман у неё был со Святополк-Мирским. Князем, между прочим.

Это с филологом?

Да нет же.

Он был ротмистр лейб-гвардии гусарского

Его Величества полка.

Погиб в Гражданскую, в двадцатом, царство небесное.

Динка всё перепутала.

Училась я правда в Смольном, но заканчивала

Екатерининский институт

в Москве. Папу перевели в Москву, и мы переехали.

И романа у меня с Мирским не было.

Ухаживал он за мной, да.

В Большой с ним ходила, но никаких авансов не давала.

Я десятого числа уезжаю, так что с одиннадцатого числа дача будет свободная.

Пал Казимирыч, я надеюсь, что работать вам там будет в удовольствие.

Спасибо, Олег.

У меня двенадцатого как раз последний экзамен, и вечером могу перебираться.

А вы в Ростов?

К матери, на родину.

Насколько я помню, Ростов – для брюха тяжёлое испытание.

Вкусно, конечно, но рискованно.

Друзья у меня были из Ростовского университета.

И обязательно пиво, раки…

Я, к сожалению, не по этому делу.

Дед мой – донской казак, станица Морозовская Второго Донского округа,

но мне, как на грех, пиво нельзя, а к ракам я равнодушен.

Вы, кстати, знаете, что у нас в Ростове в устной речи «раки» не склоняются?

То есть как?

Ну мы, например, говорим:

«А пойдёмте кушать раки». Или «Тю, а где вы брали такие вкусные раки?».

Сыночек наш родной нас из дому выжил.

У него там целая компания гуляет.

Главное, просит: «Раньше пяти домой не приходите».

Ну как вам это понравится? Нам что, по улицам ходить?

Подрос мужчина.

Должны быть у него какие-то светские шашни.

Это у них теперь называется «хата».

Не слышала?

Хата – это квартира или комната, куда можно пригласить девушек в отсутствие родителей.

Бардак, что ль?

Ну, это зависит от девушек.

Ангелина Фёдоровна, вы не волнуйтесь,

мы до утра сидеть не будем, мы уйдём вовремя.

У нас вон сундук свободен, Зиночка.

Уехала наша Тать Михална к сестре в свою рязанскую деревню.

Ты чё мне сыпешь? Мне гнилой не надо!

Он говорит: «Какая есть!».

Я говорю: «Ну убери гнилую»! Он и не подумал. Смотрит на меня так спокойно:

«Ты чего, особенный?».

Я ему швырнул в морду эту картошку, пошёл в другой магазин.

Честно говоря, когда я это слышу, мне сразу хочется в морду дать.

Да, я особенный!

Напрасно расстраиваетесь, Гриша.

Формула «Ты чего, особенный?» – это

наша национальная идеология.

Несбыточная мечта русской нации – равенство. Не гражданское.

Не право голосовать, баллотироваться – это нам не важно.

Нас волнует, чтобы у соседа на обед была похлебка, как у меня.

А если в ней плавает мясо, а у меня нет, то он жулик, прохиндей и вор.

Так что не равенство нам нужно, а уравниловка.

Мы терпеливы, как никто на свете, можем вынести то,

что другим и не снилось.

Не выносим мы только три вещи:

чужой ум, красоту и талант.

Пал Казимирыч, не обижайтесь, но если ум ваш, вытерпеть это действительно трудно.

Ну почему вместо сладкого пьянства мы должны слушать замогильную лекцию о

собственном несовершенстве?

Лучше выпьем за наших красоток.

Ну-с, за присутствующих здесь дам! Ур-ра!

Ну вот, другое дело!

Граждане!

У Зинки же немыслимый успех! Я сейчас изложу. В международном масштабе.

Кончай ерунду болтать!

Маман, я тебе рассказывала про Кузнецову – Нина Николавна,

редакторша, которая с нами сидит, старая сука и стукачка.

Она сейчас ведёт книгу про Гарсия Лорку. Автор – испанский коммунист, Мендоса.

Такой мрачный, молчаливый брюнет.

Пишет, кстати, очень прилично.

Так вот. Кузнецова к нему никого не подпускает.

А Зина там у них на подхвате, чего-то там помогала.

Да чепуха, ну просто справка по персоналиям и по гражданской войне испанской.

Книга сдаётся в печать. Директор Воскресенский достал коньяк,

а этот испанец молчал,

молчал и вдруг открыл пасть с таким жутким акцентом:

«Я хочу выпить за самую красивую женщину Москвы – Зинаиду Лурье».

«Лу?рье» он сказал! Лу?рье!

Кузнечиха чуть не выцарапала ему глаза!

Ну, за Зинины успехи! За успехи!

Да!

Ну что, давайте!

Ну вот, другое дело!

Гражданин Питкевич. Павел Казимирович.

Это я.

Вы арестованы.

Встать.

Оружие есть?

Вы не хуже меня знаете, что оружия здесь нет. И быть не может.

Спокойно.

Вот ордер.

На арест.

И на обыск.

Понятые.

Присядьте пока.

С Новым годом!

Всех присутствующих

попрошу предъявить документы.

И посторонним покинуть помещение.

Мы вообще-то пришли Новый год встречать.

Может, это у вас принято в гости с паспортами ходить.

Тихо!

Значит так, у кого нет с собой документов,

сообщают фамилию, имя, отчество,

место жительства, место работы.

Елисеев, приступай.

Дина, отдайте мне рукопись, пожалуйста.

Какую?

Мою.

Конечно.

Куда?

Извините, мне Олегу нужно отдать его рукопись.

Что я ему могу дать с собой?

Еды не надо никакой, там кормят. Пару смен белья, платки носовые, мыло. Всё.

Оркестр Утёсова.

Лурье Зинаида Константиновна.

Работаю в гос издательстве.

Адрес тот же.

Рутковский Олег Дмитриевич.

Это моя рукопись, я давал её на рецензию профессору Питкевичу.

Поселок Одинцово, Московской области, Третья Красноармейская, дом 34.

Какой бред!

Аспирант МГУ. На выход!

Можно сапогами по книгам не ходить! Спокойно!

Интересно,

чьих же это рук дело?

Уж не твоих ли, Боря?

Вы в своём уме, Пал Казимирыч?

Ну, извини.

Держись, Казимирыч.

Соседи, не поминайте лихом.

Давай, давай.

До свидания.

Вы последняя?

Дак тётка есть, список ведёт. Со двора выйтить и у парадную.

Извините, пожалуйста, список вы ведёте?

Фамилия? Питкевич.

Ваш номер будет сто тридцать три.

Только учтите: записываться на приём нужно накануне вечером, часов в десять,

а в двенадцать подойти на перекличку. Тогда вас никто не вычеркнет.

Уходите отсюда быстро, милиция может зайти.

У вас какой номер?

Сто двадцать семь.

У кого сто тридцать второй? У меня, барышня.

Я за вами. Хорошо.

Я отойду ненадолго.

Я за ней.

Вроде продвинулись.

Все равно в два закроет.

Так рано.

Мы не успеем.

Кто его знает.

Сидит-то кто?

Папа. Отец. А у вас?

Сынок.

Вот хочу деньжат ему подкинуть.

А вы знаете, где он?

Знаем. В «Матросской Тишине».

Это что?

Тюрьма так называется?

Тюрьма.

А твой где?

Не знаю ничего. Ночью забрали, увезли, вроде на Лубянку.

Куда?

Что вы делаете?

Ну мне только спросить-то всего лишь! Ну! Отпусти меня!

Фамилия?

Журавлёв Антон Николаевич.

Фамилия? Катрылёв Григорий Иванович!

«Матросская Тишина». Двадцать рублей.

Фамилия? Питкевич Павел Казимирович.

Нету!

Давай иди уже! Где он?

Дальше, дальше. Фамилия!

Кто у вас?

Отец.

Когда арестован?

Сегодня ночью.

Где он, не знаешь?

Увезли, ничего не сказали.

Значит, так, приходи во вторник, дежурить будет Криворучко, поможет.

Запишись в понедельник, часов в десять вечера.

Приходи с утра к восьми.

Звать как?

Ариадна. Как?

Дина.

Меня звать Иван.

Не нашёл серый свитер

Он грязный. Давай.

Грязный. Говорю, давай.

Я знаю, как

ты любишь папу. Не буду мешать.

Скатертью дорожка.

Я прожил в этой семье почти шестнадцать лет,

но не знал, что меня здесь держат за стукача. Прощайте.

Не трожь её.

У вас какой номер? Девяносто восьмой.

На какой номер? Сорок второй.

Пропустите, пожалуйста!

Вы какой номер? Двадцать пять.

Значит, я за вами. Я тебя не видала, вперед себя не пустю.

Я вас тоже не видала. Ну и ступай!

Это что за хамство! Я вчера в десять вечера приходила записываться

и в двенадцатом часу отмечалась. Где эта женщина, которая список вела?

Галина Викторовна, по-моему?

Не знаю никакой женщины, не пустю, и всё.

Где Галина Викторовна? Где список?

Вон у того мужика.

Шестьдесят третья, сказал же.

Список у вас? Че надо?

Где список? Где Галина Викторовна?

Не будет ее седня. Захворала.

Список существует или нет? Я зачем вчера в десять вечера приходила записываться

и ещё отмечаться потом? Чё ты шумишь?

Список здесь.

У тебя номер какой? Двадцать шестой.

Двадцать шестой.

Ну вот, двадцать шестой. Бородюк, правильно?

Какой Бородюк? Питкевич! Возьми глаза в руки и посмотри как следует!

Ты на меня не ори,

я тебя не боюсь! Здесь порядок морской, всё чётко! Вот написано «Бородюк»,

и Питкевича нету здесь.

Жульё!

Я вас выведу на чистую воду, я в милицию пойду! Номерами торгуете?!

За денежки?! Ты чё, ненормальная?

Ты чё несешь здесь, а? Прекратить базар.

Товарищ капитан... Тихо!

Вы где находитесь?

Я сейчас выведу со двора в два счета.

Номер какой?

Двадцать шестой.

Где стоишь?

Разошлись.

Где?

У кого двадцать пятый? У меня.

Значит, так, вот эта гражданочка будет двадцать шестая.

Вопросы есть?

Питкевич Павел Казимирович.

В Лефортово.

Главное – избавиться от комплекса брошенной.

Ты не брошенная, ты свободная. У тебя все мужики твои.

Надо, как в молодости, почувствовать себя опять красивой бабой,

наслаждаться жизнью.

Кому ты это говоришь? Я забыла, как по сторонам смотреть.

Для меня мужик – что-то чужое, далёкое.

Глупости.

Сама не заметишь, как у тебя крылья вырастут.

В театр, в концерт, в ресторан…

Только дурой не надо быть.

Мне бы в тюрьму попасть,

в Лефортово.

Ну девушки.

У вас хоть топор вешай! Ну что, нельзя было окно открыть?

Я слышала, у вас проблемы, Ариадна?

Да.

Что вас интересует?

Питкевич, в партком.

Что за новости? Извините. Сам он не мог зайти?

Следствие только набирает ход.

Но мы не можем ждать его окончания.

Насколько нам известно, обвинения очень серьёзные.

И речь идёт даже о сотрудничестве с иностранными разведками.

Поэтому вас, гражданка Питкенвич,

как члена семьи врага народа,

мы увольняем.

Он не может вас принять, он занят.

Я здесь работаю восемь лет! Может быть, директор соблаговолит меня принять на прощанье?

Николай Михалыч занят!

Здрасьте, Николай Михайлыч!

Она хулиганка, она меня ударила!

Горлов сообщил мне, что меня увольняют. Я решила, что мне необходимо повидать директора.

Выйдите отсюда! Спокойно.

Единственное,

чем мы можем облегчить вашу ситуацию, –

подайте заявление

и увольняйтесь по собственному желанию.

Так для трудовой книжки лучше.

Это я беру на себя.

Будь здоров, Лёвка!

Пропуск.

Уже и ты в курсе.

Прощай.

Динка!

Дина!

Привет, Рая. Ой, я прям не могу!

Что случилось, Раечка?

Такая несчастья! Такая несчастья!

Выкидыш на пятом месяце – думала, удавлюся.

Бедняга ты.

Чем же тебе помочь? Ничем не поможешь, только посочувствовать.

Как ты жива вообще?

Да как.

Васька у тваво работает на Метрострое.

Плотют там ничего, энто у нас в мороженом копейки.

Мы таперя москвичи, пашпрорта у нас, как у людей. Живём на Таганке.

Конуру дали четырнадцать метров, вчетвером.

Ничего, справляемся. Корову продали. Избу снясли.

На вот.

Покушай.

Пломбир.

Руб семьдесят.

Держи.

Сама-то как?

Да вроде все нормально.

Ты уже опаздываешь.

Успеется.

Мам, ну ты где? Сейчас, сыночек.

Иду, встаю.

Да оставь ты её.

Она замучена, пусть поспит.

Борис звонил, твой отец.

Хочет с тобой повидаться в воскресенье.

Не пойду.

Почему?

Он нас бросил.

И до свидания!

Что ты несёшь?

Это глупость.

Мам, я опаздываю! Наплевать!

Это твой отец! И он тебя, конечно, любит. Мои отношения с ним не должны тебя касаться.

Я умру, а у тебя останутся отношения с отцом.

Саша, родненький, ты уже большой.

«…на службе у иностранных разведок, продали им души и тела.

Являлись их наёмными платными агентами. Большинство участников террористической

группы – Вовси, Б. Коган, Тельман, Гринштейн, Этингер и другие -

были куплены американской разведкой.

Они были завербованы филиалом американской разведки,

международной еврейской буржуазно- националистической организацией «Джойнт».

Опираясь на группу растленных еврейских буржуазных националистов,

профессиональные шпионы и террористы из «Джойнт» по заданию и под руководством

американской разведки развернули свою подрывную деятельность

на территории Советского Союза.

Как показал на следствии арестованный Вовси,

он получил директиву об истреблении руководящих кадров СССР из США.

Эту директиву ему передали от имени шпионско-террористической организации…».

Чтоб я этого не слышал!

Зачем вы это читаете? Это всё неправда, это брехня!

Я знаю этих людей – Вовси, Гринштейн, Коган!

Это классные врачи от бога, а Виноградов, чтоб вы знали, –

это личный врач товарища Сталина.

Это всё дело рук чекистов!

МГБ! Эти люди прошли фронт!

Они спасли тысячи жизней! Какой, в жопу, «Джойнт»?!

А почему я должен верить вам, а не газете «Правда»?

А хотя бы потому,

что я со второго июля сорок первого по март сорок шестого был на фронте,

у меня ранения, контузия, фронтовые награды.

Да что я тебе, тыловому придурку, должен доказывать.

Жидовская морда!

Извините.

Зачем ты вообще сюда попёрлась, уж как-нибудь я бы справилась.

Это мой муж.

Я не могу сидеть дома, пока ты шляешься по тюрьмам.

Ой, нехорошо мне.

Там скамейки.

Пропустите, пожалуйста.

Пропустите. Стой вот тут. Кто-нибудь встанет, ты сядешь. Не прозевай.

Вы не забыли, что я за вами?

Небось, ишшо не отшибло.

Скоко ж он обедать-то будет? Скоко ждать-то ишшо?

Ещё семнадцать минут.

Надо ему пожрать, человек он или хто?

Я к матери отойду.

Какое всё-таки неуважение. Обедает он. Не могли другого посадить.

Помалкивай, тётка, от греха подальше. Энто Лефортово, из кутузок самая лютая.

Говорят, Сухановка ещё страшнее.

Так плохо мне.

Пропустите, пожалуйста.

Простите, простите.

Терпи, терпи, терпи! Мама,

потерпи немного, не могу сейчас, наша очередь!

Иди, детка!

Моя очередь.

Следующий.

Питкевич Павел Казимирович, двадцать рублей.

Жива?

Я уже очухалась. Ну, что там?

Деньги взяли.

Он здесь.

Ну, это судьба! Торопишься?

Вообще да. Могу и подождать.

Так подожди, подожди! Это ж не просто так.

На какой стадии следствие?

Как получить свидание?

Как он себя чувствует?

Почему невозможно получить информацию?

Неужели система так рассчитана, чтобы

оглоушить человека, чтобы он перестал соображать и плыл по течению, как тупой обломок.

Так, аккуратнее на поворотах, поскользнуться можно очень крепко.

Давай без выводов, ты тётя взрослая.

Ты что, я ничего не говорю.

Ты мне помог.

Ну скажи, ну разве это нормально?

Месяц прошёл с ареста, а единственная информация, которую удалось получить, –

это то, что он в Лефортове.

Ладно. Помогу тебе ещё разок.

А что мне за это будет?

Тогда не надо.

Ты же понимаешь, что ни один нормальный мужик не может отказать такой красивой бабе.

Гарантия в сберкассе.

Ну чёрт с тобой!

Фамилия – Питкевич?

Питкевич Павел Казимирович.

Год рождения?

Девяносто первый.

Статью не знаешь? Понятия не имею.

Телефон пиши.

Кем работаешь?

Я уже две недели никем не работаю. Уволили.

За отца?

Да.

Давно там служила?

Восемь лет.

На какой должности?

Редактор Госиздата.

Что теперь будешь делать?

Что я могу делать?

Искать работу.

Ладно, узнаю - позвоню.

Рехнулись вы, такую красоту продавать. Не дам.

Ты больная, Михална? На что мы жить будем? У нас ни одной зарплаты.

Ну, кроме твоей, да и то платим мы.

Почем ты знаешь, какие будуть времена? Они, може, в сто раз хужей будуть. Тогда продашь.

Хватит болтать.

Ставь на стол.

Он тоже серебряный.

Мам, ну мне вообще нечем пожертвовать, кроме этого дешёвого колечка и серёжек.

А, нет.

Часики швейцарские трофейные.

Это ж грабёж.

Ты что?

Боря не грабил никого. Он на рынке купил, в Граце. В Австрии.

А как же ты без часов будешь?

Что я, мужик, что ли, зачем мне часы?

Мне кажется, вот это можно отлично продать.

Куда?

Понятия не имею.

В музей.

У Инки Краповецкой муж в музее Пушкина работает, я его знаю.

Мам, ну ты же понимаешь, настоящих ценностей у нас нет и быть не может.

Но ты не волнуйся. Я месяца за два, за три на работу устроюсь, я уверена.

Память уже ни к черту!

Ты помнишь, в сорок девятом году ты привела бабу с работы

и мы купили отцу отрез на костюм?

А как же! Фомина Лариса Игоревна из финансового отдела.

Та ещё дрянь. И стукачка, между прочим.

Сейчас не имеет значения. Отец-то умотал в Кисловодск. На отдых.

А прискакал прямо к сессии. Ну и… И чего?

Костюм не пошит. Материал продать можно. Вставай, Михална. Отрез в сундуке.

Да, если бы нас тогда не ограбили в Чистополе,

мы сейчас продали бы столовое серебро и жили бы спокойно

месяца четыре, а может, и полгода.

И отцу было бы с чего посылки посылать.

Это кто же вас грабил?

Откуда мы знаем?

В эвакуации. Ножи, вилки, столовые ложки.

Даже форму хозяйскую для пасхи прихватили. Хозяева были очень недовольны.

А енто чё?

Перчатки.

Твои?

Мои.

Какая прелесть!

Там ещё веер должен быть.

Ну ты неотразима.

Так хорошо бездельничать.

Давай посидим.

Вот.

Ещё на продажу.

Тут изумруд и бриллиантовая россыпь.

В скупку нести бесполезно.

Камни их не интересуют, только золото. А вот частным образом

можно получить хорошие деньги.

Вообще-то в приличной семье это колечко я должна была бы отдать тебе.

Мам, за кого ты меня держишь?

Отец в тюрьме, а я новым колечком блистать буду?

Тогда на продажу.

Ты Таньку Климашкину знаешь?

Шапочно знакомы.

Она, по-моему, девушка свободных нравов?

О, не то слово.

Мужики стонут.

Но им нравится.

И моложе меня лет на семь.

Погляди. Диссертация по Чернышевскому.

«Что делать?»?

Ну там не столько «Что делать?», сколько журналистика. «Современник».

В научном зале сидеть? Это мы с удовольствием.

Если ты берёшься, я сама с ней о цене поговорю.

Приличные деньги обещает заплатить.

Давай рискнём.

Спасибо, Зинок.

Сама-то она точно ничего путного не напишет.

Надо отдать ей должное, она это понимает.

А кандидатскую получить хочется,

деньги у её папаши имеются.

Ну, чего тебе ещё?

Ну как ты?

Очухалась?

Про отца ничего не знаем.

Ничего у них выяснить невозможно.

Мать на стенку лезет.

Так. А что мужики?

Господи, какие мужики?

Дурь это все.

Дурь и предрассудки.

Знаешь, что? Пошли выпьем. Пойдём-пойдём, я угощаю.

Пойдём.

Колечко симпатичное.

Это изумруд? Может, и возьму.

Сколько вы за него хотите?

В конце концов, Марина,

ваш муж – директор комиссионки. Пускай и назначает цену.

Я надеюсь, он понимает наше положение.

Ой, ну вы что, Марка не знаете? Он же человек совершенно надёжный.

У меня тут подруга, Ирина, купила кольцо.

Гордилась очень. Правда, кольцо шикарное.

Старинная работа, бриллиант два карата и мелкие ещё. Я её спрашиваю: «Ты его оценила?».

А она: «Ой, я этих людей знаю, можешь не сомневаться».

А потом всё-таки попросила

оценить. Я принесла в наш магазин,

ювелир посмотрел,

а оказалось, что бриллиант фальшивый.

Это ты к чему рассказала?

Да просто, вот такой вот случай.

Ты сама-то как? Справляешься?

Нет.

Непривычно без зарплаты. Ищу работу. Хватаюсь за случайные халтуры.

Чашечка красивая. Кузнецов?

Нет, это Гарднер.

Действительно, Гарднер.

Симпатичная, я её, пожалуй, возьму.

А у меня проблема.

Машка вся в гриппу лежит, домработница. У меня полы стоят немытые третью неделю.

Ангелина Фёдоровна, может, ваша Татьяна Михална согласится?

Давай я тебе полы помою.

В смысле?

За деньги?

Ну не бесплатно же.

Давай.

Когда?

Да хоть завтра.

Динка, тебя к телефону.

Слушаю.

Дина, это Иван. Кое-что удалось узнать.

Ну что?

Не по телефону.

Завтра я в Сокольниках. Приезжай к часу в парк.

В тринадцать ноль-ноль. Путяевские пруды. Запомнила? У второго пруда.

Марин, а можно не завтра, а послезавтра? У меня дела неожиданные.

Давай послезавтра. Столько времени ждали,

ещё денёчек подождём.

Я чашечку возьму и колечко. Подымись со мной, Марк дома, он и оценит.

Я тебе деньги сразу отдам.

Ты что, с ума, что ли, сошла, Динка.

Без пятнадцати три.

Ну мы ж с голоду пока не умираем.

Ты всю ночь собралась сидеть?

Что, машинка будит?

Нет.

Мы привычные.

Тебе поспать бы надо.

Дай папиросочку.

Ладно, могу ложиться.

Мам, но ты должна смириться – Чернышевский у меня надолго, на три месяца.

Скучно?

Интересно необыкновенно.

Бедняга, он же больше двадцати лет на каторге.

Как там наш папочка?

Ой, мама, рыдать бесполезно. Они же нелюди.

Что там? Что там такое ещё в коридоре-то случилось?

А ну быстро в свою комнату.

Нехрена среди ночи по квартире шляться.

Это за вами, Александр Исакыч?

Да.

За мной.

Не переживайте.

По крайней мере, это проклятое ожидание кончилось.

Давай, давай.

Здорово!

До чего же хороша, а?

А поцеловать можно?

Ты меня за этим звал?

Сейчас повернусь и уйду.

Только без истерики давай.

Я извиняюсь, я немного выпимши, звание пацану обмывали.

Чё ты на меня так уставилась, а?

Я сейчас сам развернусь и уйду.

Эй, ты чего! Не бойся, не бойся, никуда я не денусь, тута я.

Эй, не плачь, прости меня, это я сдуру.

Всё сейчас тебе расскажу. Пойдём.

Куда?

Погуляем.

Пойдем.

Главное, что удалось узнать, –

следствие практически закончено, суд будет буквально сегодня-завтра.

Суд?

Ну, особое совещание.

Решение будет.

А нам что? Просто объявят приговор, и всё? И мы его даже не увидим?

Статья у твоего отца очень тяжёлая.

Пятьдесят восемь – десять.

Хуже не бывает.

Дадут ему, скорее всего, десятку.

Десять лет?

За что? Он не выдержит. Он старый.

Зависит от условий.

Лагеря разные, один от другого сильно отличается.

Десять лет!

Это еще не худший случай. От вас будет зависеть, как часто он будет получать посылки, деньги.

Мы-то с мамой постараемся.

Сейчас главное – выяснить, куда его отправят и когда.

Всё, что смогу, узнаю.

Спасибо тебе.

Ну до чего же хороша!

Мне не до комплиментов сейчас.

Ты нормальная?

Что это за номера такие? Насильник нашёлся.

Ты меня чё, калекой хочешь сделать?

Больно?

Да, зверюга, ещё как!

Выходи за меня замуж, дура!

Вот так вот сразу?

Сколько ж ты выпил?

Ерунду.

Я же не знал, что такие бабы бывают.

Какие?

Такие.

Санька, просыпайся.

Что случилось?

У Саньки жар.

Этого ещё не хватало.

Михална, в аптеку надо. Аспирина только две таблетки.

А что там на кухне происходит? Репродуктор орёт.

У нас мёд есть? Тама на дне ишшо ложки четыре.

Господи, тридцать восемь и шесть. Это ж к вечеру за тридцать девять будет.

Быстро перебирайся в мою постель.

Ой, да неужто помер?

Ой, дорогой наш!

Товарищ наш Сталин!

Дорогой! Болезный наш! Ой, как мене его жалко!

Как же мы теперя жить-то будем?

Буде теперя!

Товарищ Сталин!

Дорогой наш Виссарионыч!

Ой, как же мы теперя без тебя, дорогой наш?

Ненаглядный.

Томк!

Как же мене яво жалко!

Че она так орёт-то? Как будто он ейный родич.

Не слыхали, что ли?

Между прочим, вчера товарищ Сталин помер.

Я не глухая.

У меня мальчишка заболел.

Эстер Давыдовна! У пацана тридцать восемь и шесть. Зайдёте послушать?

Хорошо. Минут через пятнадцать.

И впрямь…

А как теперь без его?

Теперь нам конец.

В Сибирь драпать будем.

Зачем?

Разбомбят нас американцы.

Да чё ты херню несёшь?

А вот увидишь.

А энтим

все равно.

Это нам все равно?

Ты что несёшь, старая ведьма?

У меня у ребёнка тридцать восемь и шесть.

Ну пойди, донеси, что я не такая сука, как ты.

Благословен еси Господи, прибрал злодея.

Отче наш, иже еси на небеси…

Ложись.

Лёгкие чистые, лимфоузлы увеличены.

Аспирин – одна таблетка.

Уже дала.

Пить, пить, пить.

Молоко с мёдом, чай с малиной. Как можно больше.

Не исключена инфекция, ну, это послезавтра станет ясно.

Я зайду.

Спасибо большое.

Спасибо. Эстер Давыдовна, сколько я вам должна?

Да ну что вы! Я с соседей денег не беру.

А чашечку кофе?

С удовольствием. Садитесь.

Чё смотришь?

Деньги зарабатываю.

Долго тебе?

Минут десять.

Ну и переодеться.

Приговор.

Как я и думал.

Десять?

Его уже нет в Москве.

А где же он?

Этапом едет в Сибирь.

В общем, нужно сесть и спокойно поговорить.

Может, к нам зайдёшь?

Жду на улице.

Отошли!

Они же все в Колонный зал. Вот что он им?

Пройдут мимо гроба с покойником, и что дальше? Он им что – родственник?

Да не скажи.

Хозяин.

Они привыкли хозяев не столько уважать, сколько бояться.

Это у них в крови.

Через двор будет быстрее.

Чего ради ты в МГБ пошёл?

Чего тебе там понравилось?

После войны надо было куда-то на работу устраиваться.

Я войну офицером закончил, старший лейтенант.

На Кировский завод обратно как-то неохота было.

Как демобилизовали, я рванул

в Архангельскую губернию, там мои были.

Оказалось, что

вся семья умерла с голоду в войну.

Мать, отец, бабка, брат

и обе сестры.

Дед ещё раньше помер, в эшелоне. Когда раскулачивали.

Никого.

Я чуть с ума не сошёл.

Вас раскулачили?

Мы, вообще-то, Тамбовские.

Пряхин Иван Кузьмич, крестьянский сын.

Тамбовская губерния, Бондарский район, село Кривополянье.

Когда мне было шесть лет, нас разорили, раскулачили и в эшелон на север.

Погоди.

Как же ты жив остался?

В тридцать девятом году мне отец паспорт достал, как старшому.

За взятку достал.

Кабанчика последнего нашего отдал.

Говорит:

«Мотай давай, чтоб духу твоего здесь не было».

Ну я и умотал в Питер.

А, так. Теперь нам надо попасть вон туда.

Здрасьте, Петровна. Гражданка Питкевич, раздевайтесь, проходите в комнату.

Туда.

Петровна, уборку закончите в следующий раз. У меня срочная встреча, притом не одна.

Так, сначала дело.

Вот адрес лагерного управления.

Строительство номер шестнадцать, под Иркутском.

И копия приговора.

Он же родом из Иркутска.

Он там родился и вырос.

У него там мама и папа были.

Спрячь.

Так далеко. Жутко дорого, наверное.

А что делать? Поедем с мамой в Иркутск.

Всё. Ешь. Пей. Гуляй.

Ты здесь живёшь, что ли?

Нет.

Это казённая квартира.

Твоё здоровье, любимая.

Замуж за меня пойдёшь?

Почему?

Потому что я старше тебя на десять лет.

Когда мне полсотни стукнет, я начну в бабку превращаться,

а ты будешь молодой сорокалетний мужик.

Да это всё ерунда, это предрассудки. Ты чего?

Ты не женат, что ли?

Почему?

Жена имеется и дочь.

Все брошу ради тебя.

Не сомневайся.

Не надо.

Я тебя когда первый раз увидел, я прямо расстроился.

Ну не может быть, чтоб девка такой красивой была.

Думаю, померещилось.

Подошёл поближе: нет, правда, красивая, как сатана.

Зачем это?

Зачем девки такие?

Мужикам только лишняя шизофрения.

Ну, и напился тогда.

Во дурак!

Ну поцеловать, наконец-то, можно?

Только без драки.

Мне никогда не хотелось быть шлюхой.

Вот эта картинка – баба в центре, а вокруг неё разные мужики толкаются –

никогда меня не привлекала.

Я мечтала, чтоб был один и любил меня по-настоящему.

Ну и чтоб я его любила, конечно.

Это как – по-настоящему?

Объяснять бесполезно.

Либо оно сидит в тебе от мамкиной груди,

либо не дано, хоть лопни.

Любишь меня?

А ты не видишь?

Правильно делаешь.

Потому что выжить в этой жуткой стране можно только любовью.