Original subtitles

У ЛЮДЕЙ ДОЛЖЕН БЫТЬ ГОЛОС

Кориолан – это доблестный римский воин,

его зовут Кай Марций в начале пьесы.

Он боевая машина, он невероятно самоуверен и с презрением относится к непостоянству толпы.

Это история человека, которого растили для величия –

и он действительно великий человек, но он не может превратиться

из великолепного военачальника в великолепного политика.

Кориолан не способен на это, он слишком верен себе.

Что по-своему вызывает восхищение, пусть это и делает его прото-фашистом.

Он верит, что его воинская доблесть и боевые заслуги

дают ему право говорить всё, что ему хочется.

И это пьеса о человеке, который на всех парах летит к гибели из-за упрямства своей натуры.

«Донмар», я полагаю, можно назвать случайно обретённым театральным помещением.

Когда-то здесь был склад для созревания бананов.

Мы в Ковент-Гардене, где находился крупнейший рынок фруктов и овощей

и где происходит действие «Моей прекрасной леди».

Мне просто нравится мысль о том, что это здание не предназначалось для театра,

но всё равно обладает необыкновенным волшебством.

Это пространство для глубоких психологических переживаний, оно должно быть чрезвычайно достоверным.

Когда ставят «Кориолана», как правило, делают его помпезным и торжественным,

масштабным, с грандиозными декорациями.

Вы как бы видите большие картины Рима, или того, каким люди представляют себе Рим.

Здесь этого не сделаешь.

Мы начали с образа арены, римской арены.

С образа Кориолана в качестве бойца в центре этой арены.

И мы хотели убрать всё лишнее, насколько возможно, в этом была наша главная цель.

Мы хотели создать в своём роде ранний Рим, полный опасности, полный напряжения и риска.

Это не тот Рим, который нам знаком, не такой, как в «Я, Клавдий» или «Юлий Цезарь».

Это очень древнее время, когда Рим был одним из воюющих городов-государств,

еще не добившийся господства.

Нет императоров, нет Колизея, нет гладиаторов,

Италия еще не стала игровой площадкой римской империи,

это земля воюющих между собой племён.

Горожане бунтуют, им не хватает хлеба, не хватает зерна.

Мы хотели это донести очень явно, поэтому мы начали искать римские стены, римские надписи на них,

но также искать и более современные способы, с помощью которых люди

выражают на стенах свой протест и возмущение.

Часто нижнюю часть стен, примерно на метр от земли, красили в ярко-красный цвет.

Идея в том, что население постоянно находится в состоянии войны и ужаса.

Это бывший склад, где был древний рынок,

древнейшая часть Лондона, где люди собирались каждый день.

Мы совсем недалеко от Вестминстера, от здания парламента.

В «Кориолане» есть сцена, когда в сенате происходит конфликт,

и мы изучали, как в разных парламентах и законодательных палатах в мире начинались потасовки.

Потрясающе – будь то Китай или Индия, если уж люди дерутся, то дерутся,

стулья летят во все стороны, льётся кровь, и была одна удивительная драка, кажется, в России…

Кто-то выступает, говорит что-то скучное, и к нему подходит человек с пистолетом и стреляет ему в лицо,

но происходит осечка.

Наступает поразительный момент потрясённой тишины, а потом все с криком кидаются в кучу.

И когда мы делаем сцену в сенате, когда всё это закручивается,

в конце часто возникает такое – все просто озираются, словно говоря:

«Как такое могло случиться? Пять минут назад всё было спокойно».

Я играю Волумнию, мать Кориолана.

Она полностью сосредотачивает свою любовь и внимание – а они огромны –

на своём единственном сыне. Она абсолютно обожает его.

Она считает, что его долг – стать не только воином, но стать также консулом и предводителем Рима.

Он возвращается с войны, весь покрытый шрамами, и она вне себя от восторга.

Одна из её реплик – «кровь мужчины сверкает ярче золота трофеев».

Ей доставляет физическое удовольствие кровь, которую он проливает ради Рима.

Среди всего написанного Шекспиром, в этой пьесе, наверное, больше всего реалистичной жестокости,

здесь больше всего речь идёт о чреве, о рваных и резаных ранах, о крови –

во всём этом есть невероятно богатая поэзия.

Все говорят об этом прекрасном теле и обо всех тех шрамах, что появляются на нём.

Он обязан их показать, его тело в каком-то смысле общественная собственность, верно?

Да, да.

По-моему, Волумния больше думает о потенциальном чине, который он обретёт в результате,

в то время как Виргилия, мой персонаж, воспринимает его как мужчину, её мужа.

Она боится, что его могут убить – и это, знаете, вполне разумная тревога, он ведь сражается на войне…

Я хотела поработать с Биргиттой, потому что видела её работу на телевидении.

Сериал «Правительство», снятый в Дании,

это один из лучших образцов телевидения, что я видела за последние годы.

Она в первых двух сезонах играет журналистку,

а в третьем - политического советника женщины, ставшей премьер-министром Дании.

Можно провести много параллелей между «Правительством» и «Кориоланом».

Потому что от политиков уже так устали – я думаю, и в Дании тоже, -

люди считают, что никто из них не говорит то, что думает.

И вот что точно можно сказать о Марции – он говорит то, что думает.

Кориолан говорит всё, что приходит ему в голову.

Он верит, что существует класс людей, рождённых, чтобы править, и он принадлежит к этому классу.

Он относится к простым людям с крайним презрением, он говорит, что от них воняет, он зовёт их паршой.

Если вы верите в демократию так, как я верю, очень трудно вытерпеть то, что он говорит.

Потому что он относится к людям с таким глубоким презрением. Но в то же время…

он настолько чист сердцем и честен, что в его чистоте есть нечто вызывающее восхищение.

Вы понимаете, что хотите быть на стороне народа,

но ведь они ведут себя недостойно по отношению к человеку, который спас их.

Так что трудно решить, кому отдать свои симпатии.

Наверное, это всегда актуально, но меня очень интересует подъём фашизма, он постоянно возвращается.

Он снова возникает в какой-нибудь точке мира, едва подумаешь, что его больше нет.

И как мне кажется, у Кориолана есть такое свойство,

которое делает его одновременно и очень привлекательным, и крайне опасным.

Послушайте меня, прежде чем пойдем дальше.

Говори.

Готовы ли вы скорее умереть, чем голодать?

Готовы.

- А знаете ли вы, что злейший враг народа - Кай Марций? - Знаем.

Так убьем его, а уж тогда сами цену на хлеб установим. Таков ли наш приговор?

Одно слово, достойные сограждане... И начать вы хотите с Кая Марция?

С него самого: он для народа хуже собаки.

Да разве вы забыли, какие у него заслуги перед отечеством?

Ничуть не забыли. Я бы даже хвалила его за них, если бы он сам себя спесью не вознаграждал.

Нет, погоди. Ты говори без злости.

А я тебе и говорю - всё, чем он прославился, сделано им ради этой спеси.

Пусть мягкосердечные простаки думают, что он старался для отечества.

На самом-то деле он поступал так в угоду матери; ну, отчасти и ради своей спеси.

Это что за шум?

Видно, и по другую сторону Тибра восстание. Что же мы болтаем да время тратим? На Капитолий!

- Идем, идем. - Тише! Кто идет сюда?

Достойнейший Менений Агриппа - тот самый, кто всегда любил народ.

Эй, земляки, что с вами происходит? Куда с дубьем бежите вы?

- Ответьте. - Что с нами происходит - сенату известно.

Там ведь любят говорить: от черни голой - дух тяжелый.

Пусть теперь знают, что рука у нас тоже не из легких.

Друзья, поверьте мне, о вас пекутся Патриции.

А вы клянете как супостатов кормчих государства, отечески пекущихся о вас.

Пекущихся о нас?

Да им никогда до нас дела не было.

У них амбары от хлеба ломятся, а они нас морят голодом.

Что ни день, отменяют какой-нибудь хороший закон, который не по вкусу богачам;

что ни день, выдумывают новые эдикты, чтобы поприжать и скрутить бедняков.

Я расскажу вам басню. Хоть вы ее, быть может, и слыхали.

Но раз она уместна, я отважусь еще разок ее напомнить.

Отчего не послушать! Только не надейся, что твоя басня наше горе умаслит.

Однажды возмутились против чрева Все части человеческого тела, Виня живот за то,

что, словно омут, Всю пищу поглощает он, а время Проводит в лени и безделье праздном,

Тогда как остальные члены ходят, Глядят и слышат, чувствуют и мыслят,

Друг другу помогая и служа Потребностям и устремленьям общим Родного тела.

- Чрево ж отвечало... - Да говори же, что им чрево ответило.

Сейчас скажу. С язвительным смешком (Взгляните - чревом я могу не только Вещать, но и смеяться) отвечало...

- Что? - Сейчас скажу.

- Ты слишком долго тянешь! - Слушай, друг.

Живот неторопливый был разумней Хулителей своих и так ответил:

"Вы правы в том, мои друзья-сочлены, Что общий харч, которым вы живете, Мне первому идет.

Но так и надо, Затем что телу призван я служить И житницей, и лавкой. Не забудьте,

Что соки я по рекам кровяным Шлю к сердцу во дворец и к трону мозга,

Что по извивам и проходам тела Все - от крепчайших мышц до мелких жилок - Лишь я питаю жизненною силой.

- Ну, что ты скажешь? - Ответ неплох. Как ты его толкуешь?

Сенат - вот чрево мудрое, а вы - Бунтующие члены.

Стоит только Вам честно оценить его заботы И попеченье о всеобщем благе,

Как вы поймете, что оно всегда Лишь от него исходит и приходит, А не от вас.

Что ты на это скажешь, Ты, палец сборища большой?

Я - большой палец? Ты зачем меня большим пальцем называешь?

Затем, что ты, кто всех дрянней и ниже, возглавить хочешь этот бунт премудрый.

- Привет, достойный Марций! - Благодарю.

Мятежный сброд, зачем, Чесотке умыслов своих поддавшись,

- себе вы струпья расчесали? - Вечно для нас ты сыщешь доброе словечко!

Кто скажет слово доброе тебе, Тот мерзкий льстец.

Что нужно вам, дворнягам, Ни миром, ни войною недовольным?

В вас страх война вселяет, наглость - мир.

Чуть в вас поверь, так вместо лис и львов Найдешь гусей и зайцев.

Вы надежны, Как угли раскаленные на льду Иль градины на солнце.

Полны вы Враждою к тем, кто дружбой славы взыскан. Желанья ваши - прихоти больного:

Кто ищет в вас опоры, тот плывет, Плавник свинцовый прицепив, иль рубит Тростинкой дуб.

Безумье - верить в вас, Меняющих ежеминутно мненья,

Превозносящих тех, кто ненавистен Был вам еще вчера, и поносящих Любимцев прежних!

Почему клянете Вы благородный наш сенат повсюду?

Ведь не держи вас он да боги в страхе, Друг друга вы сожрали б. Что им надо?

Дешевых цен на хлеб. Они считают, Что в городе запасы есть.

Считают? Мерзавцы! Мнят они, у печки сидя, Что знают всё, чем занят Капитолий:

Кто в гору там потел, кто процветает, Кто пал, кто с кем в союз вступил, кто в брак.

Они лишь тех, кто им по нраву, любят, А чуть кто им не люб - мешают с грязью.

Есть хлеб в запасе - так они считают? Не будь сенат столь милосерд и волю Дай моему мечу...

Расходятся они. Но что, скажи мне, С другой толпой?

Рассеялась она.

Сначала все - черт их возьми! - орали, Что голодны, ссылались на присловья: Мол, голод ломит каменные стены;

Мол, и собакам нужен корм; мол, пищу Грешно гноить; мол, создан хлеб богами Не для одних богатых -

и потоки косноязычных жалоб изливали. Когда же обещали им исполнить Их требованье...

Так что же им обещано?

Им дали, Чтоб защищать их подлые затеи, Двух ими избранных трибунов.

Юний Брут, Сициний Велут...

Черт с ними! Черни было б сорвать с домов все крыши в Риме легче, чем вынудить меня к таким уступкам.

Теперь она, войдя с годами в силу, Еще наглее станет.

- Странно, странно. - Эй вы, охвостье, по домам!

- Где здесь Кай Марций? - Это я. В чем дело?

Спешу я с вестью, что поднялись вольски.

Вождь их - Тулл Авфидий, А с ним хлопот не оберетесь вы.

Завидую я доблести его И только им, когда б я не был Марций, Хотел бы стать.

Да, вы в бою встречались.

Будь мир расколот на два вражьих стана И очутись в одном из них мы с Туллом,

Я б поднял бунт, чтоб биться с ним. Он - лев. Я горд охотой на него.

Тем лучше. С Коминием командуй войском, Марций.

Вновь увидишь Ты с Туллом нас лицом к лицу, Тит Ларций.

- Как! Ты ослаб? Ты остаешься дома? - Нет, Марций,

даже если костылями Придется мне сражаться, не отстану Я от других.

О доблестная кровь!

- Идем на Капитолий. - Ступай вперед.

Есть ли на свете человек надменней, Чем Марций.

- Ему нет равных. - Когда народ трибунами избрал нас...

- Ты взгляд его запомнила? - Нет, лишь ругань.

- Озлясь, богов он выбранить способен. - И высмеять стыдливую луну.

Пусть на войне он сгинет. Стал он слишком От храбрости надменен.

Он из тех, Кто собственную тень с презреньем топчет, Когда успехом опьянен.

- Пойдем посмотрим, как идут приготовленья. - Идем.

Итак, предполагаешь ты, Авфидий, Что римлянам известны наши планы И всё, что мы ни делаем?

А ты? Успели ль мы хоть раз решенье наше В деянье претворить,

пока о нем Рим не пронюхал?

Дня тому четыре Пришло ко мне послание оттуда. Оно гласит... Но где ж письмо?..

Да вот:

"Войска собрались, Хлеб дорог, чернь бунтует,

и, по слухам, Коминий, Марций, враг твой давний

(в Риме его сильней, чем сам ты, ненавидят), И римлянин отважнейший Тит Ларций

Поход подготовляют на кого-то, Всего же вероятней - на тебя. Будь начеку".

Наше войско - в поле. Не сомневались мы, что Рим отпор Готов нам дать.

Сочли вы мудрым в тайне Держать ваш план великий до того, Как он созреет и наружу выйдет,

А Рим меж тем о нем уже проведал.

Велите возвращать мои войска да укрепляйте город.

Авфидий благородный, нам доверь охрану Кориол.

Коль враг осадит город, на подмогу Ты подоспеешь к нам, но полагаю, Что не готовы римляне.

В противном Уверен я. Уверен даже в большем:

Часть рати их уже идет сюда.

Верни войска. Тебе, Авфидий, благодарны Кориолы.

Храни вас боги, как и вашу честь. Если мне случится столкнуться с Каем Марцием,

я буду - мы клятву дали в том - с ним драться насмерть.

Прошу тебя, дочь моя, спой что-нибудь или будь повеселее.

Если бы Марций был моим мужем, я больше радовалась бы его отсутствию, когда он уходит добывать себе славу,

чем самым пылким объятиям на супружеском ложе.

Еще когда он был хрупким ребенком и единственным плодом моего чрева,

когда его отроческая красота пленяла все взоры,

еще тогда, когда ни одна мать ни на час не отпустит сына от себя,

я уже понимала, что такой человек, как он, создан для чести,

что, не одушевясь стремлением стать знаменитым, он будет лишь картиной, украшающей стену;

поэтому я охотно позволяла ему искать опасностей - и с ними славы.

Я послала его на жестокую войну, и он вернулся с дубовым венком на голове.

Поверь, дочь моя, я меньше ликовала, узнав, что родила мужчину,

чем тогда, когда узнала, что он показал себя доблестным мужем.

А если бы он погиб на войне? Что тогда?

Тогда сына заменила бы мне его добрая слава, и в ней я обрела бы потомство.

Скажу тебе правду: будь у меня двенадцать сыновей

и люби я каждого из них столь же горячо, как нашего славного Марция,

я легче бы смирилась с доблестной смертью одиннадцати за отечество, чем с трусливой праздностью двенадцатого.

Вас желает видеть благородная Валерия.

- Позволь мне удалиться. - Нет, оставайся здесь.

Мне кажется, я вижу, как твой муж

За волосы под грохот барабанов Авфидия влачит и гонит вольсков,

Бегущих, словно дети от медведя, И, топая ногой, кричит солдатам:

"Вперед, вы, трусы, что зачаты в страхе, Хоть в Риме рождены!" -

и кровь стирает С чела рукой в броне, вперед шагая...

Чело в крови? О боги!

Безумица, умолкни! Кровь мужчины Сверкает ярче золота трофеев.

Выйди и скажи, Что мы принять Валерию готовы.

Спаси, о небо, мужа моего От страшного Авфидия.

Наш Марций Его повалит и пятой раздавит.

- Добрый день, мои благородные друзья. - Милая Валерия!

- Я рада видеть тебя. - Здоровы ли вы?

Вы заняты по дому? Что это вы шьете? Право, прелестная вышивка.

- А как твой сынок? - Благодарю тебя, он здоров.

Его больше тянет глядеть на меч и слушать барабан, чем учиться.

Значит, весь в отца. Клянусь честью, чудесный мальчик.

Нет, правда, я в среду с полчаса наблюдала за ним; он такой решительный!

Он гонялся за золотой бабочкой: поймает, потом отпустит, и снова за ней; поймает и опять отпустит.

А один раз упал и рассердился, но только стиснул зубы - вот так! - и разорвал бабочку.

- Совсем как отец, когда тот вспылит! - В самом деле, замечательный ребенок.

Послушай, отложи ты свое шитье. Пойдем прогуляемся немного.

Нет, милая Валерия, я не пойду из дому.

- Не пойдешь? - Пойдет, пойдет.

Нет-нет, не уговаривай. Пока мой супруг не вернется с войны, я шагу за порог не ступлю.

Да полно тебе. Целыми днями сидеть взаперти - просто неразумно.

Пойдем. Надо же навестить добрую соседку, которая лежит в родах.

Желаю ей скорее поправиться и помогу ей своими молитвами, но пойти к ней не могу.

- Почему, скажи на милость? - Уж, конечно, не потому, что ленюсь или не люблю ее.

Ты, видно, решила стать второй Пенелопой.

Но ведь говорят, что пряжа, сотканная ею, пока Улисса не было, только развела моль на Итаке.

- Пойдем! Ты должна пойти с нами. - Нет, милая Валерия, прости, но я не пойду.

А все-таки тебе придется пойти: у меня хорошие вести о твоем муже.

Ах, что ты! Ведь они еще не успели прийти.

Я не шучу, а всерьез говорю. Ночью пришло известие от него.

- В самом деле? - Истинная правда; один сенатор рассказывал при мне.

Полководец Коминий, твой муж и Тит Ларций осадили Кориолы.

Они уверены в победе и скором конце войны.

Клянусь честью, это правда. Ну, теперь пойдешь с нами?

Вот кончится война, и я во всем буду тебя слушаться, а пока - прости меня, дорогая.

Лучше оставь ее, милая, не то она сегодня и на нас тоску нагонит.

Да, я тоже так думаю. Прощай, милая. Пойдем, благородная Волумния.

Прошу тебя, Виргилия, забудь ты свой торжественный вид и пойдем с нами.

Нет, честное слово, я не могу пойти. Желаю вам весело провести время.

В таком случае прощай.

- Есть новости. - Бьюсь об заклад: сдадутся.

- Коня я ставлю: нет. - Я тоже. - Идет.

- Скажи, сдается ли город нашему вождю? - Нет, лишь ворота больше укрепляют.

- Твой конь за мной! - Я выкуплю его.

Нет, не продам, не подарю его. Но одолжу тебе лет на полсотни.

Начнем осаду.

О Марс, молю, дай нам быстрей с врагом покончить. Дай мне биться сразу с самим Авфидием.

Прикрыть сердца щитами, но пусть будут Сердца щитов надежней!

Друзья, смелее! Тех, кто отступит, я почту за вольсков И познакомлю со своим мечом.

Да поразит вас вся зараза юга, О стадо Рим покрывших срамом трусов!

Пусть язвы и нарывы вас облепят. Вы духом гуси, хоть обличьем - люди.

Как смели вы бежать перед рабами, Которых бить и обезьянам впору? О ад!

У вас в крови одни лишь спины, А лбы бледны от лихорадки страха.

Назад! Иль я - клянусь огнем небесным! - Врагов оставлю и на вас ударю. За мной!

- Нет, я не спятил: не пойду! - Я тоже.

- Ворота запирают! - Он пропал.

- Что с Марцием? - Сомненья нет: убит.

- Теперь он там один на целый город. - О мой друг отважный!

Ты был при жизни тверже, чем твой меч Безжизненный: он гнулся, ты же - нет.

Утрачен Марций! Бриллиант чистейший, Будь он с тебя величиной, и тот не стоил бы дороже.

Рисовался таким, как ты, в мечтах Катону воин: Ты не одним ударом страшен был;

Твой грозный вид и голос твой громовый

Врагов бросали в дрожь, как если б бился Мир в лихорадке...

- Где Марций? - Погиб. Один он бьётся в Кориолах.

Стоять перед готовым рухнуть зданьем - Не мужество, а просто безрассудство.

Не отдыхать должны вы, а сражаться Как римляне:

в бою - без сумасбродства, Без страха - в отступлении. Поверьте, Ждет новый натиск нас.

Кто это пришел к нам окровавленный, как будто с него вся кожа содрана?

О боги, как с Марцием он схож! Того случалось таким мне видеть.

Ворота настежь? Не упустим случай.

- Цвет храбрецов! - Достойный друг, ты истекаешь кровью.

Так тяжек был твой ратный труд, что снова Ты в бой идти не должен.

Не хвали. Я даже толком не разгорячился. Скорей полезно, нежели опасно Мне кровь пустить.

Авфидию предстану Таким я, как сейчас, и с ним сражусь.

Хоть желал бы тебя я видеть в бане, где бальзамом тебе обмыли б раны,

не могу я в подобной просьбе отказать.

Если меж вами есть хотя б один (а в это Не верить - грех), кому приятно видеть Меня размалевавшие румяна,

Кому милей опасность, чем бесславье,

И доблестная смерть, чем прозябанье, Кому дороже родина, чем жизнь, -

Пусть он один иль все, кто так же мыслит, Свои мечи поднимут в знак согласья За Марцием идти.

И пусть один я стану вам мечом.

Коль вы не хвастуны, то стоит каждый Меж вами четырех врагов

и может сойтись с самим Авфидием могучим Щитом к щиту.

Вперед! Свою готовность делом подкрепите, - И равны славой станете вы нам.

Дерусь с одним тобой. Ты ненавистней мне, чем клятвопреступник.

Ты мне - так же. Гнусней мне ты, и злость твоя, и слава, Чем африканский гад. Готовься к бою!

Пусть тот, кто дрогнет первым, будет проклят И станет победителю рабом.

Коль побегу, трави меня, как зайца.

Тулл, три часа назад один ворвался Я в Кориолы и потешил душу.

Ты видишь: я в крови, но не в своей. Сбирай для мести силы!

Будь ты Гектор, Ты и тогда бы от меня не спасся.

Услужливые трусы! Ваша помощь Меня лишь осрамила.

Когда б о том, что ты свершил сегодня, Тебе я рассказал, ты б не поверил своим деяньям.

Лучше донесенье Я в Рим отправлю, чтоб, его читая, Сенаторы сквозь слезы улыбались;

Чтобы сказать пришлось глупцам трибунам, Тебе, как весь их затхлый плебс, враждебным:

"Хвала богам, у Рима есть защитник!"

Прошу, умолкните!

Я не стерплю, чтоб даже мать моя - А ей уж кровь свою хвалить пристало - Меня превозносила.

Совершил я Для родины, как вы, лишь то, что мог.

Любой, кто, жизни не щадя, сражался, Делами равен мне.

Нет, ты не будешь Могилою заслуг своих: пусть Рим О доблести своих сынов узнает.

Поэтому, прошу тебя, послушай То, что скажу я воинам.

Изранен я. Чтоб раны не заныли, Не надо вспоминать о них.

Нет, надо, не то их загноит неблагодарность И перевяжет смерть.

Из всех коней (Немало нам досталось их) и всех сокровищ,

взятых в городе и в битве, Даем мы часть десятую тебе.

Вождь, благодарю, Но неподкупным сердцем не приемлю Я платы за деяния меча.

И требую себе такой же доли, Какую все, кто был в бою, получат.

Пусть трубы оскверненные умолкнут! Довольно!

Неужели лишь за то, Что кровь с лица я не успел омыть Или убил двух-трех бедняг тщедушных,

Не больше сделав, чем безвестный воин, Напыщенными возгласами чтите.

Если себя ты поносить не перестанешь,

Тебе скуем мы руки (как безумцу, Себе вреда желающему), чтобы Спокойно говорить с тобой.

Итак, пусть знают все, как это нам известно, Что в битве Марций заслужил венок.

А сверх того отныне да получит За всё, что он свершил у Кориол, Кай Марций

при хвалебных криках войска Кориолана имя!

Кориолан - Кай Марций!

Носи это прозвище со славой!

Я пойду лицо умою, и тогда посмотрим, Не покраснел ли я.

- Так иль иначе, благодарю вас всех. - Идем в палатку.

Боги, видно, смеются надо мной.

Я отказался От царственных даров, и тут же просьбой Я должен докучать вождю.

Согласье заранее даю. Чего ты просишь?

Один бедняк когда-то в Кориолах Мне оказал гостеприимство.

Видел сегодня я, как он, попавши в плен, Взывал ко мне,

но в эту же минуту Заметил я Авфидия, и смолкла Пред злобой жалость.

Дай ему свободу.

О, просьба благородная! Да если б Он был убийцей сына моего, И то б свободен стал как ветер.

- Ларций, исполни. - Марций, как его зовут?

Забыл, клянусь Юпитером.

Усталость отбила память.

- Нет ли здесь вина? - Идем в палатку.

Запеклось от крови твое лицо. Пора уже подумать о перевязке. Ну, идем скорей.

- Наш город взят. - Но возвратится к нам на выгодных условьях.

На условьях! Хотел бы стать я римлянином, если Как вольск быть не могу самим собой.

Условья! Да какие там условья Для тех, кто побежден!

С тобою, Марций, Пять раз я бился, и разбит пять раз,

И буду вновь разбит, хотя б встречались Мы так же часто, как едим.

Клянусь стихиями, когда мы вновь сойдемся Лицом к лицу, - иль он меня убьет, иль я его.

Былое благородство Мой гнев утратил.

Если раньше думал Я Марция сломить в бою, как равный,

То я теперь готов на всё: не силой, Так хитростью возьму.

- Он сущий дьявол! - Смелей его, но не хитрее.

Доблесть во мне он отравил клеймом позора. Где бы ни был он: во храме, на Капитолии;

Каким бы ни был он: нагим, больным иль спящим; В часы молитв и жертвоприношений,

никакие обычаи и ржавые законы Не победят моей вражды к нему.

Когда б его я встретил, Я руку в сердце у него б омыл.

Идите в Кориолы и узнайте, Что там решили и кого отправят Заложниками в Рим.

- А ты куда? - Отправлюсь в Анциум я, в рощу кипарисов.

Туда ты и явись ко мне с вестями,

- чтоб знал я, что мне делать. - Всё исполню.

- Я слышал от авгура, что к вечеру будут вести. - Хорошие или дурные?

Не такие, каких народу хочется: он ведь Марция не любит.

Чему ж тут удивляться: зверь и тот понимает, кто ему друг.

- А скажи-ка на милость, кого любит волк? - Овечку.

Да, чтобы сожрать ее; голодный плебс хотел бы поступить так же и с благородным Марцием.

- Истинная овечка, только блеет по-медвежьи. - Медведь-то он медведь, да живет как овца.

Вот вы оба - люди пожилые. Ответьте-ка мне на один вопрос.

Ладно, спрашивай.

Назовите мне хоть один порок, которым Марций не был бы беден, а вы - не богаты.

Да он ни одним не беден: у него любого хоть отбавляй.

- Особенно высокомерия. - А хвастливости еще больше.

Вот это странно.

А известно ли вам самим, за что вас в городе осуждают - не все, разумеется, а мы, именитые люди? Ну, известно?

Так за что же нас осуждают?

- Итак, вы порицаете Марция за высокомерие? - Не мы одни.

Знаю, что одни вы немногого стоите. Зато помощников у вас хватает; не будь их, ваши поступки были бы только смешны.

Вы же разумом - сущие младенцы, и одни много не сделаете. Говорите о гордыне,

а не худо бы вам на самих себя посмотреть да полюбоваться своими драгоценными особами!

- Ох как не худо бы! - А что мы увидели бы?

А увидели бы вы пару негодных, спесивых, наглых, упрямых трибунов - проще сказать, дураков, каких Рим не видывал.

Мы тебя, Менений, тоже хорошо знаем.

Да, меня все знают за весельчака патриция, который не дурак выпить кубок подогретого вина, не разбавленного ни единой каплей тибрской воды.

Вспыхиваю, как трут, от каждого пустяка

и больше знаком с тыльной частью ночи, чем с лицом утра.

Я не стану злобу про себя таить: у меня что на уме, то и на языке.

Какие же такие изъяны выискала во мне ваша близорукая проницательность, что вы смеете заявлять, будто хорошо меня знаете?

Что ты там ни говори, мы тебя всё равно хорошо знаем.

Не знаете вы ни меня, ни себя, да и вообще ничего. Вы любите, когда всякие оборванцы перед вами шапку ломают.

Вы готовы целое утро убить на разбор тяжбы между торговкой апельсинами и трактирщиком,

да еще отложить до следующего дня решение этого спора из-за ломаного гроша.

Ну и замечательная же вы парочка!

Ладно-ладно, мы-то ведь знаем, что ты отменный балагур за столом, а вот на Капитолии - плохой советчик.

Пожелаю-ка я вам всего хорошего, а не то слишком долгие разговоры с вами, еще засорят мне мозг,

пастыри плебейского стада. Беру на себя смелость распроститься с вами.

Что с вами, прекрасные дамы, благородные и чистые, как сама луна, спустившаяся к нам на землю?

Куда это так нетерпеливо устремлены ваши взоры?

Достойный Менений, сын мой Марций подходит к Риму. Юноной заклинаю тебя, не задерживай нас.

- Марций возвращается? - Да-да, правда.

Видишь, вот его письмо ко мне; сенату он прислал другое, жене - третье, да и тебя, пожалуй, дома письмо ожидает.

- Ну, сегодня у меня весь дом от радости запляшет. Неужели мне есть письмо? - Есть, есть, я сама видела.

Письмо ко мне! А Марций не ранен? Он же никогда невредимым домой не возвращается.

- Ах, нет, нет! - Конечно, ранен, и я благодарна богам за это.

Я тоже - если раны не слишком тяжелые. Впрочем, они ему к лицу. Так, значит, победа у него в кармане?

Нет, Менений, - на челе. В третий раз он возвращается в дубовом венке.

- А сенату обо всем этом известно? - Идемте, милые.

Да-да. Сенат получил письма от полководца Коминия. Тот уверяет, что вся слава этого похода принадлежит моему сыну.

Он затмил свои прежние подвиги.

Привет, почтеннейшие! Марций-то возвращается, и теперь у него еще больше причин быть высокомерным.

- Так куда же он ранен? - В плечо и в левую руку.

Теперь у него достаточно шрамов, чтобы показать народу, когда он будет добиваться консульства.

Когда мы отражали набег Тарквиния, Марций уже получил семь ран.

Одну - в шею, две - в бедро. Всего, кажется, девять.

У него и до этого похода было двадцать пять ран.

Значит, теперь их стало двадцать семь: что ни рана - то могила для врага.

- Слышите? - То весть нам Марций шлет.

Его повсюду Восторг встречает, провожают слезы.

В его руке дух смерти воплощен: Чуть ею он взмахнул - и враг сражен.

Знай, Рим, что кориольские ворота Кай Марций в одиночку захватил,

Стяжав себе со славой третье имя - Кориолан - вдобавок к первым двум.

Добро пожаловать, Кориолан!

Довольно же! Не по сердцу мне это. Прошу...

Вот мать твоя подходит.

Я знаю, кем удача у богов мне вымолена.

Встань, мой славный воин,

Мой милый Марций, мой достойный Кай, За подвиги отныне нареченный...

Ну, как его?.. Кориоланом. Так ведь?

Взгляни же, вот твоя жена.

Привет, Молчальница прелестная моя!

Что ж ты на мой триумф глядишь сквозь слезы? Тогда уж ты должна была б смеяться, Вернись в гробу я...

Плакать, дорогая, сегодня нужно кориольским вдовам и матерям.

- Богами будь увенчан! - Ты жив, дружище?

Не знаю, с кем здороваться!.. Привет тебе, наш вождь, и всем, кто возвратился!

Нет, тысяча приветов! И смеяться И плакать я готов, а на душе И тяжко и легко. Привет вам всем!

Пусть тех, кто увидать тебя не рад, Проклятье поразит.

Мне удалось дожить До исполненья всех моих желаний, Воображеньем смелым порожденных.

Осталась у меня одна мечта, Но и ее исполнит Рим.

Нет, лучше по-своему служить ему, чем править им так, как хочет чернь.

На Капитолий!

Все лишь о нем толкуют. Нацепили слепцы очки, чтоб на него взглянуть.

Как если б некий бог, его хранящий,

Вошел в него, свое очарованье ему придав.

- Ручаюсь, скоро будет он консулом. - А при его правленье одно останется нам - спать.

Он и у власти будет безрассуден, Не кончит так, как начал,

- и утратит все, что снискал. - Хоть в этом утешенье!

Поверь, что плебс, чью сторону мы держим,

Ждет только повода, чтоб позабыть Сегодняшний триумф его и вспомнить Вчерашнюю вражду к нему.

А повод он сам создаст своим высокомерьем.

При мне он клялся, что когда захочет быть консулом,

то ни за что не выйдет На рыночную площадь, не наденет До нитки вытертых одежд смиренья

И не покажет (как велит обычай) Народу ран своих, чтоб домогаться Его вонючих голосов.

- Недурно! - Его слова.

Чего же лучше! Одного желаю: Пусть клятве не изменит.

- Так и будет. - А это, как того мы и хотим, его погубит.

Иль его мы свалим, Иль наша власть падет.

Мы с этой целью должны внушать плебеям, что всегда он ненавидел их...

Все эти мысли плебеям мы внушим, как только он их спесью оскорбит,

разом вспыхнет народ, как куча хворосту, и дымом его навеки закоптит.

Идем на Капитолий! Пусть трудятся пока глаза и уши, А сердце выжидает.

Я с тобой.

Теперь, когда с вольсками покончено, осталось (Для этого мы здесь и собрались)

Решить, как мы вознаградим заслуги Того, кто столько сделал для отчизны.

Поэтому, почтенные отцы, прошу я, чтобы здесь сидящий консул И вождь победоносный нам поведал

О подвигах, которые Кай Марций Кориолан свершил.

Говори, Коминий, наскучить не боясь. Мы просим вас, избранники народа, Все благосклонно выслушать,

а после решенье наше дружественной речью Перед народом поддержать.

Всем сердцем стремясь к согласью общему, охотно согласны мы почтить того, кому посвящено собранье.

Но охотней его мы чтили б,

научись он сам ценить и почитать народ побольше, чем раньше.

Не к месту речь твоя! Ты б лучше помолчал.

Он любит твой народ, Но с ним в одной постели спать не станет. Коминий, говори.

- А ты останься. - Кориолан, останься.

Отцы, простите:

Полезней раны мне лечить, чем слушать О том, как получил я их.

- Надеюсь, не речь моя тебя спугнула? - Нет,

хоть часто я, ударов не страшась, от слов пустых бежал.

Но не останусь слушать слова хвалы делам моим ничтожным.

Трибуны, отойдите. Начинай, Коминий.

Мой голос слаб.

Ему ли описать дела Кориолана?

Если правда, что храбрость - высшее из всех достоинств, Которые мужчину украшают,

То в мире равных нет тому, о ком я речь веду.

Уже в шестнадцать лет, Когда на Рим Тарквиний шел, он всех В бою затмил.

В тот день, когда на сцене Еще играть он мог бы роли женщин, Но получил как первый меж мужами венок дубовый.

В юность он вступил Как зрелый муж и рос подобно морю,

В семнадцати сражениях лишив Соратников надежды на награду.

И, наконец, у кориольских стен И в городе сражаясь (у меня Нет слов, достойных этого деянья!),

Он беглецов остановил и трусам Помог своим примером превратить В забаву страшный бой.

Как острым килем Корабль бегущий гнет траву морскую,

Так он своим мечом - печатью смерти, Косившим всех, кого клинок коснулся,

Израненный от головы до пят И стон предсмертный исторгая каждым Своим движеньем.

Он один ворвался В губительные стены Кориол, Кровь - знак судьбы - оставив на воротах,

Без помощи сумел оттуда выйти И, снова с подоспевшим подкрепленьем В них вторгшись, как комета, город взял.

Но тут же, чутким ухом уловив Шум битвы вдалеке,

он укрепил измученную плоть воспрявшим духом И вновь на вольсков ринулся.

И так, в крови, без отдыха сражался, Пока не стали нашими и город, И поле битвы.

О достойный муж!

Он заслужил те почести, какие Ему готовим мы.

Он меньшего желает, Чем нищий мог бы дать ему; награду За подвиги он видит в их свершенье.

Как он благороден! Пускай его введут.

- Позвать сюда Кориолана. - Вот он сам идет.

Кориолан, сенат тебя возводит В сан консула.

Готов служить сенату мечом и жизнью.

- Обратись теперь к народу с речью, как велит обычай. - Позвольте мне его не соблюсти.

Не в силах я стоять перед толпою полунагим и, раны открывая,

Молить ее отдать мне голоса. Прошу, меня от этого увольте.

Избранье без народа - незаконно, А он не даст обычай нарушать.

Роль такую играя, покраснею я, и лучше народу этого не видеть.

Слышишь?

Мне ль хвастаться перед толпою; "Дескать, я сделал то да сё" - и не скрывать, Но обнажать зажившие рубцы,

Как будто ради голосов ее Я раны получал?..

Оставь упрямство. Трибуны, сообщить вам поручаем Народу о решенье нашем.

Славься и счастлив будь, наш консул благородный!

Вот как с народом поступить он хочет!

Пора бы это всем понять! Идем На рыночную площадь и народу, Который ждет нас там, расскажем всё.

- Попроси он наших голосов, мы ему не откажем. - Ну, если захотим, то можем и отказать.

А я скажу все-таки: будь он с народом помягче, не было бы человека достойнее.

- А вот и он сам идет в одежде смирения. - Примечайте, как он себя держать станет.

Толпиться вам всем ни к чему: подходите к тому месту, где он стоит, по одному, по двое.

Пусть каждого поодиночке попросит, чтобы каждому выпала честь собственный голос собственным языком отдать.

Согласны, согласны.

Что сказать мне? Чума тебя возьми! Никак на нужный лад язык я не настрою.

"Взгляни, вот раны, друг! Служа отчизне,

Я получил их в час, когда, как стадо, Твои собратья с ревом удирали От грохота своих же барабанов!"

О небо! Нет, не так. Проси их вспомнить твои заслуги.

Их? Мои заслуги? К чертям! Пусть лучше обо мне забудут.

Испортишь всё. Ну, я пойду. Прошу, будь с ними поприветливей.

Сначала пусть зубы вычистят себе и рожи умоют. Вот подходят сразу двое.

- Вы, конечно, знаете, почему я здесь стою. - Знаем, знаем. А все-таки ответь, что же тебя сюда привело?

Мои собственные заслуги.

Твои собственные заслуги?

- Да, но пришел-то я сюда не по собственной воле. - Как - не по собственной воле?

По собственной воле я никогда бы не стал у нищего милостыню клянчить.

Ты все-таки помни, что если мы тебе что-нибудь даем, то и от тебя кое-что надеемся получить.

- Вот и хорошо. В какой цене у вас должность консула? - Цена ее - дружеская просьба.

Дружеская?

Отдай мне свой голос, сударыня. А я тебе покажу свои раны, когда мы будем наедине.

И ты, приятель, дай мне свой голос. Что скажешь? Что ж, по рукам!

Вот я и выпросил себе два достойных голоса. Прощайте.

Если вы настроены так, чтоб я был консулом, отдайте мне ваши голоса. Вы же видите: я одет, как полагается по обычаю.

Ты честно служил отечеству,

- но служба твоя не была честной. - Это что, загадка?

Для его врагов ты был бичом, а для его друзей - скорпионом: ты никогда не любил простого народа.

Значит, ты должен еще больше ценить меня за то, что я не якшался запросто с кем попало.

Впрочем, я готов льстить моему названому братцу - народу, чтобы снискать его драгоценное уважение,

раз он согласен его оказывать только на таком условии. Если мудрому народу милей согнутая спина, чем прямое сердце,

что ж, я выучусь кланяться пониже и гримасничать по его вкусу.

Поэтому прошу вас: изберите меня консулом.

- Ты получил много ран, сражаясь за отечество. - Раз ты про них знаешь, я их показывать не буду.

Я очень ценю ваши голоса и поэтому не смею их больше утруждать.

О, как их голоса отрадны мне! Нет, лучше голодать, издохнуть лучше, Чем клянчить то, что заслужил по праву.

Зачем прошу я, стоя здесь в лохмотьях, У Дика с Хобом голосов ненужных?

Да потому, что так велит обычай! Но повинуйся мы ему во всем,

Никто не стал бы пыль веков стирать

И горы заблуждений под собою Похоронили б истину.

Не лучше ль, чем роль шута играть, отдать и должность И честь тому, кто ради них всё стерпит?

Нет, раз я вынес половину срама, То и другую вынесу упрямо!

А вот три голоса еще. Я ваших голосов прошу.

Я дрался лишь ради них; лишь ради них ночами не спал;

лишь ради них раз двадцать пять был ранен в восемнадцати сраженьях.

Свершил я много дел больших и малых Лишь ради них. Давайте ж голоса: Я впрямь быть консулом хочу.

- Аминь. Пусть боги консула хранят! - Заслуженные голоса...

Твой искус кончен. Голоса народа Несут тебе трибуны.

- Это всё? - Ты выполнил обряд.

Народ согласен, чтоб консульство ты получил. Но прежде твое избранье нужно утвердить.

- В сенате? - Да, Кориолан, в сенате.

- Так можно мне переодеться? - Можно.

Пойду сменю одежду и отправлюсь, Вновь став самим собой, в сенат.

- И я с тобой. А вы куда, трибуны? - С народом мы побудем.

В добрый час! Ну как, друзья? Избрали вы его?

- Ему мы дали голоса. - О небо, да не обманет он любви народной.

Аминь. А всё ж спроста мне показалось, Что нас о них с издевкой он просил.

- Конечно, он в насмешку это делал. - Нет-нет, уж просто так он говорит.

Проявил он к нам презренье. Он был обязан показать нам раны - Следы своих заслуг перед отчизной.

- Он, несомненно, их и показал! - Да кто их видел! Нет!

Сказал - наедине покажет раны;

Махнув венком с презреньем, говорил: "Хотел бы консульства".

Когда ж мы согласились, он прибавил: "Благодарю. Я ваши голоса весьма ценю,

но больше делать вместе нам нечего". Ну не насмешка ль это?

Но как могли вы быть настолько глупы, чтоб не понять его,

и так по-детски доверчивы, чтоб голоса отдать, коль поняли его?

Иль не ясно, что, даже в вас нуждаясь, он открыто вас презирал?

Иль не понятно вам, Что вас своим презреньем он раздавит, Когда получит власть давить?

- Иль сердце у вас в груди не бьется? - Он еще не утвержден. Его отвергнуть можно.

И отвергнем! Я сам уговорю пять сотен граждан!

Я - тысячу, и с ними их друзей.

Ступайте объясните им, что избран был вами тот, кто втайне замышляет лишить вас вольностей.

Плебеев созовите для обсужденья дела и отмены избранья безрассудного.

Сошлитесь на то, как он спесив и вам враждебен.

На то, с каким презрением одежду Смиренья он носил и как глумился Над вами, голосов прося.

Скажите, что только память о его заслугах Понять вам помешала непристойность Его язвительных речей.

Свалите вину на нас, трибунов ваших.

Скажите, что вами избран он не добровольно, А по приказу нашему.

- Вините нас. - Да, не щадите нас. Скажите, как часто мы втолковывали вам,

Что с юности до нынешнего дня Он родине служил и о его происхожденьи.

Что вы без наших настояний Его бы не избрали никогда.

- А после спешите на Капитолий. - На Капитолий!

Идем на Капитолий, покуда плебс туда волной не хлынул.

Пусть бунт, к которому мы подстрекнули, Предстанет как дело рук народа самого.

Люди отдали ему голоса, и сенат счастлив назвать его консулом. Кориолан!

Тит Ларций вернулся с сообщеньем, что враг великий Рима вновь голову поднял.

Так, значит, вольски, вновь вооружившись,

По-прежнему минуты поджидают, Чтобы на нас нагрянуть?

Нет, консул. Они истощены, и не придется До смерти видеть нам, как их знамена колышатся.

- Авфидия ты видел? - Ко мне с охранной грамотой пришел он,

Кляня сограждан, подло сдавших город,

- И удалился в Анциум затем. - И говорил он обо мне?

- Да. - Что же?

Что скрещивали вы мечи не раз, Что он тебя смертельно ненавидит,

Что в безвозвратный долг отдать готов Всё, чем владеет, лишь бы победить тебя в бою.

- Он в Анциуме ныне? - Да.

Я хотел туда б к нему пробраться, Чтоб ненависть его опять сломить. Тебя же с возвращеньем поздравляю.

А, вот они, трибуны, горло черни!

- В чем дело? - Он прогневил народ.

Они кричат, что им грозит беда: задумал Марций отнять у них свободы.

- Марций, которого вы консулом избрали. - Что тут еще за новости?

- Ведь он же избран знатью и народом. - Нет.

- Голосовали разве ребята малые? - Идём на рыночную площадь и посмотрим.

Прошу я вас в сенате оставаться, отсюда выходить небезопасно.

- Ни с места, иль тотчас вспыхнет бунт. - Трибуны, прочь!

Вот ваше стадо! Вот что бывает, если голос дать Тем, кто от слов своих готов отречься!

Куда ж трибуны, глотки черни, смотрят? Зачем не сжали зубы ей? Иль сами их навострили?

Полно, успокойся.

Тут заговор умышленно устроен, Чтоб волю плебса знати навязать.

Что ж, покоритесь, поживите с теми, Кто неспособен властвовать, но власти не признает.

Тут заговора нет. Народ кричит, что ты над ним глумился,

Что порицал раздачу хлеба даром, Что обзывал защитников народа

Подлизами и недругами знати.

- Давно известно это всем. - Не всем.

- Так ты им это разболтал? - Кто? Я?

- На это ты способен. - Успокойтесь.

Народ обманут. Недостойны Рима все эти плутни.

Хлеб он вспомнил! Да, так я говорил и вновь скажу...

- Но позже, позже. - Слишком ты взволнован.

Нет, жизнью в том клянусь, скажу сейчас. Достойные друзья, меня простите,

Но черни смрадной и непостоянной Я льстить не в силах. Пусть она увидит Себя в моих речах.

Я повторяю, что, потакая ей во зло сенату, Мы сами сеем сорную траву Бесчинств и бунтов,

для которой почву Вспахали и удобрили мы сами, Себя поставив с чернью наравне,

Смешавшись с ней и поступаясь властью В угоду подлым нищим.

- Довольно. - Прошу: ни слова больше. - Что? Ни слова?

В боях, где кровь за родину я пролил, Врагов я не страшился и теперь Не устрашусь, пока есть сила в легких,

Клеймить словами этих прокаженных, Которым мы идем навстречу сами, Хоть избегать их надо.

О народе ты смеешь отзываться так, как будто Ты божество карающее.

- Стоит твои слова пересказать народу. - Не смей! Ему внушил их гнев.

Что? Гнев? Да будь спокойней я, чем сон полночный, Клянусь богами, я бы думал так же.

Ну, эта дума лишь тебя отравит, А для других безвредна будет.

Сказал он: "будет!" - Слышали Тритона Рыбешки мелкой? Властно он сказал Нам слово "будет".

- Но это слово отнюдь не противозаконно. - "Будет!"

О добрые, но слабые отцы,

Сенат почтенный, но недальновидный! Затем ли вы...

народной гидре дали

Трубу и голос в этих болтунах, Чтобы они своим строптивым "будет"

Старались с явной наглостью направить В болото ваш властительный поток?

Коль власть у них, тогда, отцы, склонитесь Пред ними головой недальновидной, А если нет, то гибельную слабость пора отбросить.

Если мудры вы, то не уподобляйтесь недоумкам; А если глупы, то сажайте их С собою рядом на подушки ваши.

Вы с плебсом, видно, местом поменялись.

Избрала чернь сановников себе, как, скажем, этот, Бросающий запанибрата "Будет!"

В лицо такому славному собранью, Какого даже Греция не знала. Он консулов унизил, видит небо!

И я скорблю душою, ибо знаю, Что стоит лишь возникнуть двум властям,

Как смута проберется в щель меж ними, Одной другую подорвав.

Довольно! Идем на площадь!

Кто б ни дал совет Раздать бесплатно хлеб, как иногда И греки делали...

Прошу, довольно!

...(Хоть у народа больше прав там было), Я повторяю: тот своим советом Вскормил мятеж на гибель государству.

Неужели народ подаст свой голос за того, Кто это говорит?

Я приведу вам доводы ценней, чем этот голос.

Плебеям ли не знать, что не в награду Был роздан хлеб, которого они не заслужили?

Кто как не народ, когда его мы звали на войну С врагом, грозившим сердцу всей отчизны,

Не пожелал и за ворота выйти? За подвиги такие не дают бесплатно хлеба.

А на войне чем проявил он храбрость? Одними бунтами да мятежами.

Едва ль и те пустые обвиненья, Которые он предъявлял сенату,

На щедрый дар ему давали право. И что ж?

Как понял доброту сената Желудок черни?

Все ее поступки нам говорят яснее слов:

"Нас много. Мы захотели хлеба - и со страху Нам дали хлеб".

Унизили мы сами Свою же власть и побудили чернь Почесть за трусость наше снисхожденье.

Оно взломает скоро дверь сената, И вороны туда ворвутся стаей и заклюют орлов.

- Молчи! Довольно! И даже слишком! - Нет, скажу еще,

Скрепив свои слова любою клятвой - Небесной иль земною.

Двоевластье, когда одни правители с презреньем По праву смотрят на других, а те Поносят первых вовсе без причины,

Когда важней, чем сан, рожденье, мудрость, Невежественный голос большинства, -

Такое двоевластье неизбежно К забвению потребностей насущных И к общему разброду приведет.

Там, где преграждена дорога к цели, Недостижима цель. А потому молю я вас,

людей не столько робких, Сколь осторожных; вас, кто больше любит порядок,

чем боится перемен; Вас, для кого важней прожить достойно, Чем долго;

Немедля вырвите язык толпе, Чтоб не лизала сладостной отравы.

Иначе унижение сената, Заставив смолкнуть здравый смысл, разрушит Единство, без которого нет власти.

Коль зло поработит ее, она Служить добру не сможет.

- Всё нам ясно! - Он как изменник говорил и будет За это как изменник отвечать!

- И это - консул? Ну, нет! - Мерзавец!

Зови народ. А ты задержан мною От имени народа как изменник, как враг его.

Прочь, иль кости Твои гнилые из одежды грязной я вытрясу.

- Не смей его касаться! - Опомнитесь вы оба!

- Зову тебя на суд и обвиняю. - Не тушишь ты пожар, а разжигаешь!

- Ты разрушить город хочешь? - А что такое город? Наш народ.

Народ нам поручил единодушно Быть судьями от имени его.

Разрушите вы город, Сравняете его с землею и порядок Похороните под грудами развалин!

- За речь свою он достоин смерти. - Иль отстоим мы нашу власть сейчас, иль потеряем.

Именем народа, Который нас избрал, постановляем:

Немедля Марций будет предан казни.

А потому изменника хватайте, Тащите на Тарпейскую скалу И сбросьте в пропасть.

Нет, здесь умру я!

Кой-кто из вас видал, как я сражаюсь. Ну что ж, проверьте это на себе.

Да спрячь ты меч! С ума сошёл?

- Сограждане, на помощь! - Взять его!

- Ступай домой, иначе всё погибло! - Нет, останься: друзей у нас не меньше, чем врагов.

- Ужель польется кровь? - Да не допустят такого боги. - Трибуны, отойдите хоть на минуту.

Это ехидна, он Рим задумал обезлюдить, чтоб в нем царить!

Считается, что вы друзья отчизны. На деле докажите это.

Позвольте мне пойти за ним. Ручаюсь, Что явится он в суд.

Мы подождем на площади тебя.

Зачем они не варвары, которым Они подобны, хоть родились в Риме,

А римляне, с которыми ничем Не схожи, хоть зачаты у подножья Холма Капитолийского?

- Иди. - Я свалил бы в бою таких с полсотни.

- Благородный друг, прошу, иди домой. - И всё уладить нам предоставь.

Скройся, чтоб попытаться мог мой старый ум Унять безумных.

Уйдешь ты?

- Сам погубил он счастие свое. - Он слишком прям, чтоб в мире с миром жить.

Нептун трезубцем и Юпитер громом И те его польстить им не принудят.

Мысль у него со словом нераздельна: Что сердце скажет, то язык повторит.

Позабывает он в минуты гнева, Что значит слово "смерть".

Заплату надо Любого цвета ставить поскорей.

Я удивлен лишь тем, что мать меня не одобряет, Хотя она всегда их называла Скотами грубошерстными,

чье дело из-за гроша на рынке торговаться Да с непокрытой головой в собраниях

Зевать, молчать и слушать с изумленьем Всё то, что кто-нибудь из равных мне По поводу войны иль мира скажет.

Речь о тебе идет. Зачем ты хочешь, Чтоб я своей природе изменил

И мягче стал? Уж лучше пожелай Мне быть таким, каков я есть.

Мой сын, Сперва облечься нужно в пурпур власти,

- А уж потом изнашивать его. - К чему беречь лохмотья!

Ты бы мог Остаться тем, чем создан, если б меньше Врагам стремился это показать.

Сознайся: ты был резок, слишком резок. Вернись и попытайся все исправить.

- На виселицу чернь! - И даже на костер.

Как ты, я сердцем тоже непреклонна, Но все-таки, когда необходимо, Рассудок мой умеет гнев смирять.

- Ты хорошо сказала, госпожа! - Прошу тебя, последуй их совету.

- Что я должен сделать? - Со мной к трибунам выйти.

- Что еще? - Пред ними осудить свои слова.

Пред ними? Нет, я этого б не сделал Не то что перед ними - пред богами!

Ты слишком неуступчив. Благородству Приходится пред голосом нужды порой смолкать.

Ты говорил мне сам, Что хитрость и отвага на войне - Подруги неразлучные.

Зачем же им ссориться в дни мира, причиняя друг другу вред?

- Молчи! - Вопрос разумен.

Раз на войне притворство не бесчестно И помогает нам прийти к победе,

То почему несовместимо с честью Оно теперь, при мире,

- если пользу приносит нам? - К чему ты речь ведешь?

К тому, что должен ты поговорить С народом, но не так, как ты хотел бы,

Не так, как сердце гневное подскажет, А с помощью пустых, холодных слов,

Которые, чтоб мысль вернее скрыть, Язык рождает как детей побочных.

Поверь, мой сын, что это не бесчестней, Чем город словом увещанья взять,

Вместо того чтоб добывать победу Рискованной кровавою осадой.

Стой жизнь моя или друзей на карте, И я была б готова притворяться, Не видя в том бесчестья.

Я, твой сын, жена, сенат, патриции - все просят тебя об этом.

Ты ж предпочитаешь Чернь раздражать нахмуренным челом,

Чем ей польстить улыбкою хоть раз, Чтобы снискать ее расположенье, А без него - и ты об этом знаешь - погибло всё.

Достойная жена! Иди же с нами. Ласковою речью

Ты отвратишь грозящую опасность И то, что потерял, вернешь.

Мой сын, прошу, иди к ним. Держи венок в руке -

вот так, отставив его подальше (как делают они). Слегка коснись коленями камней

(в таких делах движение красноречивей слов: Ведь зренье у невежд острее слуха)

И головой качай, смиряя сердце, Которое нажима не выносит, Как шелковицы спелые плоды.

Затем напомни им, что ты их воин, Что, вскормленный в боях,

ты не привык к учтивости, которой с полным правом Они потребовали от тебя, Раз ты от них приязни добивался,

И обещай толпе, что будешь впредь Приноровляться к ней, насколько сможешь.

Ты только сделай то, что мать сказала, - И все сердца - твои, затем что чернь щедра (Когда ее попросят) на прощенье.

Молю тебя, послушайся совета,

Хоть знаю, что скорее за врагом Ты бросишься в пылающую бездну, Чем станешь льстить ему в саду цветущем.

- Гляди, пришел Коминий. - Я спешу к вам с площади.

Кориолан, готовься Иль силу силой встретить, иль смириться, Или бежать. Восстал уже весь город.

- Всего два слова ласковых... - Да-да, они помогут, если он сумеет себя смирить.

Он должен - значит, сможет. Мой сын, я твоего согласья жду.

Я должен заставлять язык бесстыдный Позорить ложью доблестное сердце?

Что ж, я пойду,

но знайте: если б дело Шло лишь о смерти этой плотской формы, В которой Марций заключен,

то я скорее дал бы раздробить ее И прах развеять, чем...

Идем на площадь, хотя я никогда не справлюсь с ролью, навязанною вами.

Мы подскажем.

Мой милый сын, ты говорил, что доблесть В тебя вселили похвалы мои.

Прошу тебя, коль вновь их хочешь слышать: Исполни роль, которой не играл.

Да будет так.

Прощай, мой гордый дух! Пускай во мне живет душонка шлюхи!

Пусть голос мой, который покрывал Раскаты барабанов,

станет дудкой пискливой, как фальцет скопца, и слабой, как пенье няньки над младенцем сонным!

Пусть искривит холопская улыбка Мои уста; пусть отуманят слезы Наказанного школьника мой взор;

Нет! Не в силах лгать я пред самим собою,

Не дам я телу подлость совершить, Чтоб душу к ней не приучать!

Как хочешь! Прося тебя, унизилась я больше, Чем мог бы ты унизиться пред чернью.

Пускай всё гибнет. Матери твоей Пасть жертвой гордости сыновней легче,

Чем ждать с тоской последствий роковых Упрямства твоего. Я, как и ты, смеюсь над смертью.

Поступай как знаешь. Ты с молоком моим всосал отвагу, Но гордость приобрел ты сам.

Ну, полно бранить меня. Утешься, мать. Я выйду на рыночную площадь

и любовь, как шут кривляясь, выклянчу у плебса И возвращусь, его сердца похитив, Кумиром римских лавочников.

Видишь - я ухожу. Поклон моей супруге.

Я консулом вернусь, а если нет, То больше не надейся, что способен На лесть и мой язык.

Тебе виднее.

Идем. Трибуны ждут. Ты постарайся Их кротостью обезоружить,

ибо, как я слыхал, их обвиненья будут Куда серьезней прежних.

Пароль мой - кротость. Ну, идем.

Пусть любую ложь они возводят на меня, отвечу я им по чести.

- Да, но только кротко. - О да, конечно, кротко, очень кротко.

Доказывай особенно ретиво, Что он хотел тираном стать, а если Он это опровергнет,

напирай на давнюю его вражду к народу, Из-за которой он еще не роздал Добычи, отнятой у анциатов.

Ну что, придет?

- Уже идет. - Кто с ним?

Старик Менений, друг его, и кучка Сенаторов, к нему благоволящих.

С тобой ли поименный список тех, Чьи голоса мы получили?

- Да. Он готов. - Ты граждан опросил по трибам? - Да.

Сзывай народ и растолкуй ему, Чтоб он, как только я провозглашу:

"Да будет так во имя прав народных!" И крикну: "Пеня!", "Смерть!" или "Изгнанье!" -

Подхватывал за мною хором: "Пеня!" При слове "пеня", "Смерть!" - при слове "смерть",

На вольности старинные ссылаясь, Равно как и на правоту свою.

Я так и передам.

Пусть, крик подняв, не умолкают более плебеи, Покуда этим шумом не заставят Наш приговор исполнить.

Ступай.

Ты сразу же взбесить его попробуй.

Да вот он сам.

Прошу тебя, будь сдержан.

О боги, храните Рим! Судейские скамьи Заполните достойными мужами!

Любовь меж нас посейте, чтобы мы В обширных храмах прославляли мир, А не дрались на улицах!

- Аминь. - Желанье благородное.

Приблизьтесь, сограждане.

- Враг народа! - Тише!

- Сначала выслушайте! - Что ж, говори... - Тише!

Все ль обвиненья мне предъявят здесь И здесь ли будет дело решено?

Сперва ответь: готов ли подчиниться Ты волеизъявлению народа, Признать права трибунов

и принять законное возмездье за поступки, В которых будешь уличен?

- Готов. - Народ, ты слышишь? Он сказал; "Готов".

Подумай о его заслугах ратных,

Припомни, что на теле у него Не меньше шрамов, чем камней надгробных На кладбище священном.

- Пустяки! Царапины ничтожные! - Поймите...

Как случилось,

Что вы, избрав меня единогласно, Тотчас же отменили выбор свой, Меня тем опорочив?

- Не мы, а ты - ответчик. - Ты прав. Ответ - за мною. Говори.

Тебя мы обвиняем в том, что ты Пытался стать тираном, ниспровергнув Законы и правопорядок в Риме.

Поэтому тебя мы объявляем Изменником народу.

- Я - изменник?! - Спокойней! Вспомни, что ты обещал нам.

Испепели народ, о пламя ада! Изменник? Я? Трибун, ты клеветник!

Когда б гнездилось целых двадцать тысяч Смертей в твоих глазах, когда б зажал Ты двадцать миллионов их в руках,

то и тогда бы сказал я: "Лжешь!" - не с большею боязнью, чем я молюсь богам.

- Народ, ты слышишь? - Тащите на скалу его!

Молчать! Нам нет нужды в дальнейших обвиненьях.

Его дела и речи вам известны: Он бил эдилов ваших, вас ругал,

С мечом в руке противился закону, А ныне издевается над теми, Кто властью облечен судить его.

Всё это столь преступно, что повинен Он в явной государственной измене И смерти подлежит.

- Но так как Риму служил он честно... - Что болтать о службе!

- Я говорю о том, что знаю. - Ты?

- А обещанье, что дал ты матери своей? - Припомни, прошу тебя... - Ни знать, ни помнить больше не хочу.

Пускай же объявляют с Тарпейской крутизны мне смерть они, Сдерут мне кожу иль пошлют в изгнанье, Пусть голодом морят в тюрьме, давая в день по зерну, -

я всё ж не соглашусь купить у них пощаду кротким словом,

Свой дух за все дары не обуздаю, Какие мог бы получить от них, Когда б сказал им только: "С добрым утром".

За то, что он, по мере средств и сил, Вражду нередко проявлял к народу

И случая искал отнять права,

мы, именем народа И в силу власти, нам, трибунам, данной,

Из города его изгнать решили немедленно. Под страхом низверженья с скалы Тарпейской,

не войдет вовек в ворота Рима он. Да будет так - от имени народа!

- Послушайте, друзья мои простые... - Он осужден, и нечего нам слушать.

Послушайте! Я консулом был тоже, И мог бы показать следы ударов, Полученных в боях на службе Риму.

Люблю я благо родины и чту Ее я глубже, выше и нежней, Чем жизнь свою,

и честь своей жены Милейшей, и детей своих, рожденных От нашей плоти. Если б я сказал...

Нам толковать тут нечего; он изгнан, Народа враг и родины своей.

- Да будет так? - Да будет так!

О свора подлая ничтожных псов! Дыханье ваше ненавижу я, Как вонь болот гнилых;

мне ваша дружба - Как трупы незарытых мертвецов, Которые лишь воздух отравляют.

Я - изгоняю вас;

живите здесь с непостоянством вашим! Пусть малейший тревожный слух на все наводит страх!

Пусть развевающейся гривой шлемов Враги отчаянье навеют вам.

Храните власть, чтобы в изгнанье слать Защитников, покуда ваша глупость

(Ей надо все изведать, чтоб понять) - При вашей неспособности к защите (Ведь вы - враги себе) -

не отведет вас как пленников, униженных глубоко, К врагу, который победит без боя!

Я презираю вас и этот город И становлюсь спиной к нему теперь:

Есть жизнь вне этих стен.

Ну, полно плакать. Сократим прощанье.

Я вытолкнут из города скотом многоголовым.

Мать, куда девалась Твоя былая бодрость?

Говорила, бывало, ты, что крайняя беда Бывает испытаньем силы духа,

А заурядным людям по плечу Переносить беду простую только, -

Ведь по морю в спокойную погоду Нетрудно плыть любому кораблю.

Перестань, жена, прошу тебя.

Да истребит багровая чума весь римский люд Торговый и мастеровой!

Зачем?

Когда исчезну я, меня оценят.

Мать, ободрись. Ведь ты же говорила,

Что ты, будь Геркулес твоим супругом, Шесть подвигов сама бы совершила, Чтоб облегчить его труды.

Не унывай, Менений.

Прощайте, жена и мать. А я не пропаду.

Мой бывший полководец, Я помню, ты умел взирать бесстрастно На сердце леденившие картины.

Втолкуй же этим женщинам печальным, Что плакать при ударах неизбежных Не менее нелепо, чем смеяться.

Ты знаешь, мать, что мужество мое Тебе всегда служило утешеньем. Так верь,

хоть ухожу я одинокий,

Как в логове дракон, который сеет Повсюду ужас тем, что он невидим И людям лишь по россказням знаком, -

Что над толпой возвысится твой сын, Коль хитростью ее не будет сломлен.

Мой первенец, куда же ты пойдешь? Пускай проводит добрый наш Коминий тебя немного.

О боги!

Сопровождать тебя я буду месяц, А там увидим, где тебе остаться, Так, чтоб могли мы вести слать друг другу.

И чтоб потом, когда приспеет время Потребовать возврата твоего, Нам не пришлось разыскивать тебя по белу свету.

Нет, прощай! Немолод ты

и чересчур пресыщен Трудами боевыми, чтоб скитаться С тем, кто их алчет.

У ворот простимся.

Жена и мать, любимые мои,

И вы, друзья чистейшей, лучшей пробы,

Как только выйду из ворот, Скажите: "В добрый час!" - и улыбнитесь.

Прошу, идем.

Пока топчу я землю, к вам постоянно будут приходить Известья обо мне, но никогда Не скажут вам, что Марций стал иным, чем раньше был.

Не приходилось слышать Мне слов, достойней этих. Полно плакать.

Руку дай. Идем.

- Да будет так! - Вон! Вон!

Автор субтитров: Елена Рыбакова (Elena-Rybka) Использованы переводы Ю.Корнеева, А.Смирнова, О.Сороки. Редактирование и дополнительный перевод: Анастасия Кисиленко (Medveditsa)