All language subtitles for Taras Shevchenko (1951)

af Afrikaans
ak Akan
sq Albanian
am Amharic
ar Arabic
hy Armenian
az Azerbaijani
eu Basque
be Belarusian
bem Bemba
bn Bengali
bh Bihari
bs Bosnian
br Breton
bg Bulgarian
km Cambodian
ca Catalan
ceb Cebuano
chr Cherokee
ny Chichewa
zh-CN Chinese (Simplified)
zh-TW Chinese (Traditional) Download
co Corsican
hr Croatian
cs Czech
da Danish
nl Dutch
en English Download
eo Esperanto
et Estonian
ee Ewe
fo Faroese
tl Filipino
fi Finnish
fr French Download
fy Frisian
gaa Ga
gl Galician
ka Georgian
de German Download
gn Guarani
gu Gujarati
ht Haitian Creole
ha Hausa
haw Hawaiian
iw Hebrew
hi Hindi
hmn Hmong
hu Hungarian
is Icelandic
ig Igbo
id Indonesian
ia Interlingua
ga Irish
it Italian
ja Japanese
jw Javanese
kn Kannada
kk Kazakh
rw Kinyarwanda
rn Kirundi
kg Kongo
ko Korean
kri Krio (Sierra Leone)
ku Kurdish
ckb Kurdish (Soranî)
ky Kyrgyz
lo Laothian
la Latin
lv Latvian
ln Lingala
lt Lithuanian
loz Lozi
lg Luganda
ach Luo
lb Luxembourgish
mk Macedonian
mg Malagasy
ms Malay
ml Malayalam
mt Maltese
mi Maori
mr Marathi
mfe Mauritian Creole
mo Moldavian
mn Mongolian
my Myanmar (Burmese)
sr-ME Montenegrin
ne Nepali
pcm Nigerian Pidgin
nso Northern Sotho
no Norwegian
nn Norwegian (Nynorsk)
oc Occitan
or Oriya
om Oromo
ps Pashto
fa Persian
pl Polish
pt-BR Portuguese (Brazil) Download
pt Portuguese (Portugal) Download
pa Punjabi
qu Quechua
ro Romanian Download
rm Romansh
nyn Runyakitara
ru Russian
sm Samoan
gd Scots Gaelic
sr Serbian
sh Serbo-Croatian
st Sesotho
tn Setswana
crs Seychellois Creole
sn Shona
sd Sindhi
si Sinhalese
sk Slovak
sl Slovenian
so Somali
es Spanish Download
es-419 Spanish (Latin American)
su Sundanese
sw Swahili
sv Swedish
tg Tajik
ta Tamil
tt Tatar
te Telugu
th Thai
ti Tigrinya
to Tonga
lua Tshiluba
tum Tumbuka
tr Turkish
tk Turkmen
tw Twi
ug Uighur
uk Ukrainian
ur Urdu
uz Uzbek
vi Vietnamese
cy Welsh
wo Wolof
xh Xhosa
yi Yiddish
yo Yoruba
zu Zulu

Original subtitles

1841 год. Санкт-Петербург

Тангинского пехотного полка поручик Михаил Лермонтов,

двадцати семи лет, 15 июля убит на дуэли.

Кто убил? - Майор Мартынов.

Что в столице? - Спокойно, Ваше величество.

На улице должны быть солдаты. Много.

Чтобы не повторилось то, что было, когда...

Пушкина.

Беляев, Пушкин, Полежаев, Лермонтов...

Кто следующий?

Сердитий вітер. Сердитий вітер...

Сердитий вітер завива.

Підійма...

Реве та стогне...

Реве та стогне Дніпр широкий.

Сердитий вітер завива.

Додолу верби гне високі.

Горами хвилю підійма.

Горами хвилю підійма.

І блідний місяць на ту пору...

І блідний місяць на ту пору

із хмари де-де виглядав.

Не спи. Не спи, серденько.

Спи!

Ну вот. Все, как было.

Краски на палитре сохнут, а русский Рембрандт

пишет на стенке стихи.

Ты, Тарас, одумайся!

Почему не занимаешься настоящим делом?!

Ты имеешь такого учителя, как Карл Брюллов.

Великий Брюллов. И что же?!

Вместо того, чтобы вникать в глубокие таинства живописи,

ты пишешь стихи, за которые тебе голову оторвут.

Да. Может быть. - Очень может быть, очень, очень.

Мне и самому странно, что в этом святилище

я занимаюсь сочинением малороссийских стихов.

Вот я смотрю на произведение великого Брюллова,

а в моем сердце живут

слепец кобзарь и грозные гайдамаки.

Передо мной расстилается степь, усеянная курганами,

Передо мной красуется моя прекрасная, моя бедная Украина.

Во всей непорочной, меланхолической красе своей

и я не могу, я не могу

отвести духовных очей своих от этой родной,

чарующей прелести.

Да. Это красиво, то, что ты говоришь.

А почему ты пишешь на... - На мужичьем языке.

Да потому что я мужик.

Ты не мужик, ты художник.

Тебя даже в академии называют русским Рембрандтом.

Ну если я Рембрандт, то я мужичий Рембрандт.

Мужичий поэт и поэзия моя мужичья.

Она не уводит в поэтические области,

где нет ни горести, ни печали,

как в панской поэзии.

Я не хочу, чтобы мое искусство было валерьяновым настоем.

Пусть эти горькие, гневные дети мои

идут в народ. Пусть тревожат, возбуждают,

возмущают людей. Пусть люди читают правду.

Ну... Все, как было.

Здравствуйте, Карл Палыч. - Здравствуйте, здравствуйте.

Читаешь проповеди?

Кисть. - Да, сейчас.

Эти линии нужно делать строже, монументальнее.

Карл Палыч, мне бы хотелось добиться здесь

не такой нашей обычной, академической театральности,

а простоты. Это все таки люди из народа.

Народ народом, а искусство искусством. - О...

Господа. - Николь!

Карл Палыч, разрешите представить, это мой друг,

прапорщик Николай Момбели. - Господа.

Убит Лермонтов.

Кто убил?

Не знаю. Опять какой-нибудь Дантес.

Помните январь 1837 года?

Пуля Дантеса убила нашего Пушкина.

Мы с Мокрийским были у него на квартире,

рисовали его в гробу.

Было тихо-тихо.

И вот тогда в тишине

в первый раз зазвучали в моей душе стихи.

Тяжко мне. Душно.

Быстрее, быстрее кончать академию, на Украину.

Подальше от этих блестящих палат,

пышных церквей, секретных казематов,

крепости Петра и Павла.

Вот Михаил Семенович, его работа.

А вот и он сам. Пойди ка сюда, Тарас.

Знакомься, Михаил Щепкин.

Кобзарь в лодке сразу заворожил меня.

Думи мої, думи мої, лихо мені з вами.

Нащо стали на папері сумними рядами.

Чом вас вітер не розвіяв

в степу, як пилину?

Чом вас лихо не приспало, як свою дитину?

Привітай же, моя ненько, моя Україно,

моїх діток нерозумних, як свою дитину.

Это твои стихи, Тарас?

Мои.

Я завидую тебе, сынку, ты увидишь нашу Украину.

Не забывай нас. Помни, что в Москве,

в драматической трупе есть этакая небольшая квадратная фигура,

которая любит тебя и ждет твоих новых стихов.

Не забывай нас, Тарас. Напиши стихи,

если уж ты никак не можешь обойтись без них.

Но только помни о живописи,

помни академию, работай ежедневно.

Не забывай нас, голубчик Тарас.

И кто тебя будет без меня ругать?

Прощайте, мои друзья. Прощайте.

Прощайте, мои дорогие.

Прощай академия, прощай Петербург.

Прощай, Нева. Здравствуй, старий Дніпро.

Здравствуй, моя мати Україно!

Я скажу йому так:

Тарас Григорьевич, мы знаем Ваши стихи,

мы услышали в них голос нашего многострадального народа,

мы увидели в них его горькие слезы

и веру Вашу в счастье и силу народную.

Хорошо. - И еще ему скажу:

спасибо, батька, за Ваши стихи, Спасибо, Тарас Григорьевич...

Панове, это он.

Слава Кобзарю! Слава Тарасу Шевченку!

Удивительно, господин Кулиш, как вскружил всем головы этот Шевченко.

Мужичий поэт.

Пошумят, пошумят, да и забудут.

Нет, к сожалению, не забудут.

Мы обязаны ввести его в русло нашей культуры,

иначе Шевченко станет пророком крепостных, бунтарем.

Дорогой, Тарас Григорьевич, мы знаем Ваши стихи...

Тарас Григорьевич, позвольте Вас по-братски поцеловать.

Та Бог с Вами, целуйте.

Тарас Григорьевич! - Тихо, тихо, братіє!

Тихо. Я ж так оглохну.

Высокоуважаемый Тарас Григорьевич,

киевская молодежь, вдохновленная священным писанием,

и воспитанная в духе высокой чистоты,

духовной нравственности... - Простите, Вы

не из духовной семинарии?

Нет, а что?

Нет, нет, ничего. Продолжайте.

Когда мы услышали Ваши стихи,

мы восприняли их, как голос воскрешающей трубы архангела.

Ну спасибо вам. Спасибо вам, дорогие мои.

Даже за архангела спасибо.

Хотя крепостной архангел странное явление.

Знаем, знаем о Ваших страданиях, Тарас Григорьевич.

Знаем Вашего пана, немца Энгельгардта,

что держит в крепостной зависимости Ваших братьев и сестер.

Но мы говорим о людях нашей веры.

Это совсем другие люди.

Наш народ - это единый могучий дуб,

верхушка его питается теми же соками,

что и ствол, и корни.

Тарас Григорьевич, примите от чистого сердца.

Спасибо.

Спасибо Вам, сестро моя.

Спасибо.

Вот Ваш "Кобзарь", Тарас Григорьевич.

Жена хранит его вместе с реликвиями нашего рода.

Порог этой комнаты не переступал

ни один человек чужой крови.

Здесь слава Украины.

Вот кленоды гетьмана Выговского, шабля Мазепы,

пернач полковника Барабаша,

знамена, взятые у католиков.

Это сказка. Будто и не было Богдана,

что привязал нас к Московии. - А кто был?

Иезуиты? Папа Римский?

Нет, панове, золотого века на Украине еще не было.

Был. - Будет.

Нет, был. - Да?

Какая чудесная песня. Слышите?

Какой-то он странный, этот наш кобзарь.

То молчал, а то вдруг...

Да-да, пан Кулиш, то молчал,

а то начал спорить с Лесечкой.

Ей Богу, его слова о золотом веке просто странные.

Это все проклятый Петербург.

Но я надеюсь на благотворное влияние наших земляков,

в особенности на Ваше, пан Лукашевич.

Мое? - Пожалуйста.

Чьи это поля? - Мои.

Когда-то под булавою моих предков был миллион посполитых,

теперь осталось двадцать пять тысяч.

Крепостных? - Крепостных.

Наши крепостные - это, почти, свободные люди.

Почти.

А почему бы Вам, если это так,

не освободить крестьян не почти, а совсем?

Допустим, я их освобожу. А что дальше?

Они же попадут в рабство к полякам.

Попадут.

Пойдут в наймити к шинкарям. - Пойдут.

Это что ли лучше?

Они у нас живут, как у Христа за пазухой.

Истинная правда. Я даже говорю Володечке по-добрососедски:

зачем ты их так балуешь?

Они же могут попросить Бог знает что

и натворить черт знает что.

Пускай попробуют!

Поживите у нас, Тарас Григорьевич, у пана Лукашевича

Вы увидите, что здесь живут совсем не так,

как в Петербурге. - Благодарю Вас.

Мне надо ехать домой к сестре.

А скажите, если не секрет,

где она имеет место жительства?

Ваша уважаемая сестра. - В Кириловке.

У помещика Энгельгардта.

Да Господи же Боже мой!

Это же мой сосед.

Да я же его знаю, извините за выражение,

как своих пять пальцев.

Семнадцать тысяч триста одна душа.

Из них четыре души - мои родные братья и сестры.

Ааа... Очень приятно.

То есть, конечно, это неприятно, но все от Бога.

Да? - Да, да, да.

Я уверена, что Вы полюбите пана Лукашевича.

Он справедливый и добрый человек.

А где же... А где же мой козачек?

Витько! Витько!

Наверное, спит. Витько!

Ну вот.

Ну что я вам говорил, спит.

И вот так будет спать до страшного суда.

Хватит спать! Хоть кричи,

хоть что хочешь делай, спит!

Что с Вами, Тарас Григорьевич?

Стыдно, Евдоким Аполлонович, Вы же знаете!

Боже мой, простите, Тарас Григорьевич, простите.

Ну понимаете, забыл, что Вы тоже когда-то были,

извините за выражение, козачком,

и сидели на сундуке в передней. Ну... Забыл.

А я не забыл!

И никогда не забуду. Слышите Вы, душевладелец, кат!

Мне стыдно за Вас!

Вы испортили все!

И чего вам стыдно за меня?

Не понимаю.

Почему ты смеешься, Володечка?

Он же обругал меня, этот наш Кобзарь!

Да ему же по правилу надо по морде дать.

Кобзарь!

Подумаешь, кобзарь, да у меня пятьсот душ таких кобзарей!

Да я этих кобзарей на конюшне побью.

Да ведь я тебе говорю,

За суку двух женщин просит у нашего пана.

Ведь сука-то адалецкая.

Ну и он согласился.

Возьми, смилуйся, возьми.

А у тебя деньги есть?

Нет, Нишеля.

Вот крест святой Нишели.

Собирайся!

Не губи, смилуйся, не губи. - Отвезу!

Пес адлецкий.

Сука, пан. - Вижу, возьми.

Спасибо большое. - Чтоб ноги твоей здесь не было!

Да благословит тебя Бог, пан добрый!

Ярина.

Сестро моя. Не узнаешь.

Ааа...

Ой...

Тарас.

Братик мой. Тарас!

За що не знаю називають

хатину в гаї

тихим раєм.

Я в хаті мучився колись.

Мої там сльози пролились.

Найперші сльози.

Я не знаю...

Чи есть у Бога люте зло,

щоб у тій хаті не жило?!

А хату раєм називають. - Кто?

Хто кричить?

Я не кричу, Ярино.

Я думаю.

Я вспоминаю.

Спи, сестро, спи.

Спи.

У тім гаю,

у тій хатині, у раю

я бачив пекло.

Там неволя, робота тяжкая.

Ніколи і помолитись не дають.

Там матір добрую мою ще молодую у могилу

нужда та праця положила.

Там батько, плачучи з дітьми,

а ми малі були і голі,

не витерпів лихої долі, умер на панщині.

А сестри...

Сестри...

Горе вам, мої голубки молодії.

Для кого в світі живите?

Ви в наймах виросли чужії,

у наймах коси побіліють,

у наймах сестри й умрете.

Мені аж страшно, як згадаю оту хатину край села.

Друже!

Нумо, сину, сину...

Сину, ты что?

Жалеешь, что покинул Украину?

Я прозрел, батька.

Прозрел? Как это, прозрел?

Как прозревают слепые, Михаил Семенович.

Там такое же пекло,

такое же горе, как и везде.

Да...

Я часто езжу по России.

На юге и на севере одно и то же.

Спина барская, голова царская, душа Божья.

Я не забуду это лето.

Украина - тихий рай!

Чего я там не насмотрелся, чего не услыхал.

Горе, бедность, унижение, смерть!

Просвещенное панство празднует, играет в карты.

Играет днем и ночью,

играет в страстной четверг и пятницу!

Играет на свадьбах и на крестинах,

а в перерывах сечет крестьян.

Секут все: паны, пани, пидпанки!

Секут управляющие, секут экономы, секут полицейские.

Секут по суду и без суда!

Все таки, я счастлив, что был там,

что я увидел свой народ.

Теперь у меня не такие глаза,

как были в детстве. Нет, батько!

Он не тихий и не меланхоличный наш народ.

В нем зреет... - Мишенька!

К тебе гость.

Красоты такой...

Глаз не оторвать. Идет, идет.

Простите за беспокойство, я на минуту.

Не посмел покинуть Москвы,

не пожав Вам на прощанье руку.

Спасибо, спасибо, голубчик. Спасибо.

Герцен велел Вам кланяться. - Спасибо, спасибо.

Говорит, что из рассказа Вашего о крепостной актрисе,

хочет пьесу смастерить

и даже название придумал -

"Сорока-воровка". - Ну вот. Вот...

Вот и хорошо. Вот, вот и приятно.

Будет что сыграть в бенефис,

а то играем такое, всякую мерзость. Язык не ворочается.

Знакомьтесь, мой старый друг Тарас.

Шевченко? - Шевченко.

Николай Александрович Спешный, романтическая фигура.

Бродил по заграницам, участвовал в гражданской войне.

Помните, Михаил Семенович.

Мне рассказывал о Вас мой приятель Момбели. - Николи?

Да-да. Надолго в Москве?

Ну во всяком случае дней десять погостит у меня.

Нет, больше не могу.

Нет, надо ехать. - Я прощу Вас.

Поедемте вместе. Путь долгий, а вдвоем веселей.

А ты что же без слов поёшь-то?

А ль не знаешь?

Как не знать, барин. Да слова такие,

за них, пожалуй, высечь могут.

А ты не бойся, сечь некому.

Пой, пой. - Пой.

Вы укройте, леса, нас, станишников,

напои, река, беглых каторжников.

Ах ты, степь ли, степь наша ровная,

ты неси коней глаже скатерти.

Ну а что же дальше не поёшь?

А дальше не знаю.

Нет у нее ничего дальше.

Не ври, знаешь.

Мы задумали дело правое.

Дело правое, думу честную:

мы царицу, шлюху поганую,

призадумали с трона спихивать.

Верно что ли?

Может, верно, может, нет.

Нам не ведомо.

Мы господ да дворян на веревочки.

Мы дьячков да ярыг на ошейнички.

Эх! Мы заводчиков на березоньки,

А честных крестьян на волю вольную.

Не надо вздыхать, Момбели.

Сколько лет вздыхает Россия, а что меняется.

И плакать не надо, и возмущаться. - Что же делать?

Молчать. - Молчание - подлость.

Что же делать?

Пробудить крестьян.

Не заговор кучки образованных людей, а народное восстание,

как в Колиивщину.

Если бы найти типографию, которая смогла бы отпечатать прокламации.

Я могу отпечатать заграницей.

На это нужно много денег. - Денег?

Денег достать можно.

Твой Фурье, Николенька, советует просить денег у богатых людей.

А что, если мне пойти к помещику и попросить?

Дайте мені, пане, грошей. Я напишу грамотку,

мужик ее прочтет и зарежет Вас.

Нет, мсье Фурье, Вы ошибаетесь.

Доброе преосвященное панство - это сказка.

Землю помещиков надо забрать и бесплатно отдать ее крестьянам.

Ничего не просить. Забрать! Восстание!

Бунт! Вот пути к освобождению народа.

Но чтобы поднять народ, нужно общество.

Большое и разветвленное по всей России,

которое поставит своей целью: господ на веревочки,

а честных крестьян на волю вольную.

Поле вспахано, пора сеять!

Тарас, ты был недавно на Украине.

Там нет такой группы людей, хотя бы, как наша?

Должна быть.

Киевский университет в 1838 году указом этого его величества,

дрессированного медведя, был закрыт.

Группа студентов пошла на каторгу.

Мне рассказывали о студенте Канарском, который руководил кружками.

Все это теперь разгромлено.

А что, если мне определиться в Киевский университет,

скажем на должность рисовального учителя?

Ты же не закончил академию.

Через два месяца я буду иметь диплом.

И уж чем-чем, а учителем то меня возьмут.

Попробовать. - Пробуйте.

Тарас, профессор Костомаров ждет тебя в саду.

Идем, я провожу тебя.

Од Києва до Кракова - скрізь біда однакова.

Кулиш говорит, что на Украине до Богдана

был золотой век. - Откуда это?

Из тьмы веков.

Разные руки держали это оружие.

Золотой век.

Эти угрюмые свидетели прошедшего говорят о другом.

О деспотизме и рабстве, о холопах и магнатах.

Частые темные могилы на берегах Днепра

многое говорят пытливому потомку.

Деспотизм и рабство...

Я рад, что ты вернулся, Тарас.

После твоего отъезда я места себе не находил.

Твои мысли о славянском единстве проглотили меня всего.

Под влиянием их у меня возникла идея создания общества.

Устав нашего общества гласит:

каждое славянское племя должно иметь свою самостоятельность,

свое правление и соблюдать свободу и равноправность граждан.

Правление, законодательство, просвещение и право собственности

должны быть основаны на религии Иисуса Христа.

Отсюда вытекает: распространение федеративной идеи, организовывание школ,

рокировка людей и воспитание данных идей.

Я говорю ясно, Тарас? - Прекрасно.

Когда я слушаю тебя,

мне хочется сесть на скамью университета,

положить на стол тетрадь, аккуратно записать твои слова

и усердно выучить их. - Благодарю.

Но я не понял твое замечание.

Смысл ли в том, чтобы мои идеи не западают

в душу, их надо учить? Так?

Нет, нет, что ты. Они западают.

Западают.

Но надо так говорить, чтобы люди для начала

взяли в руки топор. - Тише, Тарас.

Там за стеной, кажется, жилец. Он может услышать.

Он обычно в это время спит.

А если он не спит...

Продолжайте, Николай Иванович.

Топор, топор...

Ты говоришь, Тарас Григорьевич у нас синий,

а я подчеркиваю, что общество наше

основано на религии Иисуса Христа.

Именно.

Утвердив его святое учение, мы освободим славян.

Каждый член общества будет носить кольцо с выгравированными

словами - Кирилл и Мефодий.

На печати общества будет девиз:

уразумейте истину и истина освободит вас.

Не могу слушать! Извини меня, не могу.

Ну что это значит?

Истина освободит вас. Да не освободит!

Пусть ее выучат все твои студенты.

Только восстание народа может принести свободу.

Ну нельзя же так, Тарас!

У нас есть время и мы выслушаем тебя.

Нет двух людей, думающих тождественно.

Мы, например, уверенны, что можно мирным путем

получить у царя и правительства... - Царь и правительство,

они не правят народом, а воюют с ним.

На императора... - Вашего императора надо уничтожить,

взорвать, убить!

Да еще лучше, как его отца, задушить!

Можно, конечно, и зарезать. - Даже лучше зарезать.

Успокойтесь, добродии, это шутка.

Это, конечно, шутка!

Этим не шутят. - Да, Николай Иванович, этим не шутят.

Брось политику, Тарас.

Верь мне. Само по себе настанет время,

когда от нашего слова падут стены иерихонские.

Да от вашего то слова.

Простите, господа. Простите.

Я прошу простить меня. Это правда очень неловко

и не приятно, но суть в том,

что я слышал весь ваш разговор.

Мне правда очень неловко.

Но господа, я... Я разделяю ваши взгляды.

Даже самые крайние, даже Ваши, Тарас Григорьевич.

Я исповедую ту же веру, но я был одинок.

Господа, сегодня я нашел единомышленников.

Я прошу простить меня, но я имею честь

просить вас принять меня в число членов

вашего тайного общества.

Я понимаю, вам нужно обсудить мою просьбу,

но я прошу простить меня, я удаляюсь.

Простите, господа.

Что делать, господа?

Эх, не так все это, братчики.

Совсем не так.

Что же все таки делать? - Выход один.

Принять в общество. - Не согласен.

Его надо убить.

Конечно, его нужно принять.

Это очень симпатичный, скромный молодой человек.

Он быстро увидит и поймет

чисто христианские цели нашего общества.

Крайние мысли, которые здесь высказал Тарас Григорьевич,

мы, надеюсь, не разделяем.

Я разделяю мнение Тараса Григорьевича.

И я разделяю. - Я также разделяю.

И я. - И я.

Как видите, Вы остались в одиночестве, Пантелеймон Александрович.

В таком случае мне здесь делать больше нечего.

Подождите, Пантелеймон Александрович, подождите.

Расхождения можно уладить, об этом после.

Что же все таки делать?

Принять!

Убить! - Да что Вы, ей Богу!

Молодой человек!

Пожалуйста, сюда.

Что же Вы стоите?

Присядьте, пожалуйста.

Напрасно ты это все затеяла.

Не надоело либеральничать с холопом?

С холопом...

Он окончил академию.

Художник, великий поэт, его принимают лучшие петербургские дома.

Имя его появляется в заграничной печати.

На книгах пишут: иллюстрации знаменитого художника Шевченка.

Как все это хорошо, но...

Он должен быть с нами, с просвещенной Украиной.

Ну, Леся...

И знаешь, что стоило мне уговорить

его приехать к нам?

Пррр...

Что это?

Ты все забыл, Тарас.

Сегодня ведь ночь под Ивана Купала.

Огонь! Огонь!

Слава тебе, богоподобный Прометей!

Как хорошо было бы вот так вот

сжечь все панские поместья,

чтоб запалала вся Украина. - Опять об этом?

Даже в эту прекрасную ночь ты думаешь о крови.

Как я ненавижу ожесточившим тебя петербуржцем.

Сердце мое ожесточилось не в Петербурге.

Прозрение - вот причина.

Какое прозрение, о чем ты говоришь?

Я был слепым до моей первой поездки на Украину.

А приехал... І я прозрівати став потроху.

Оглядаюсь, бодай не казати.

Кругом мене, де не гляну, не люди, а змії.

І засохли мої сльози, сльози молодії,

і тепер я розбитеє серце ядом мию.

І не плачу й не співаю, а вию совою.

Ты слепой и теперь. Опомнись, Тарас.

Молись Богу, иначе Бог лишит тебя разума.

Не шути с Богом!

Не пугай меня, а то знаешь Иванова ночь...

Нечистая сила, колдуны, бум - страшно.

Посмотри.

Болен кто-нибудь? - Эге, внук умирает.

Доктора бы...

А кто его видел когда, этого доктора?!

Едем скорей, Тарас. Мы опаздываем, нас ждут.

На! Возьми на доктора.

Нет, это же золото.

Скажут, украл. Возьмите.

Видишь, паныч, что такое бедность.

Она боится твоего золота.

Я сделаю гравюру "Ночь под Ивана Купала".

Темное село на фоне звездного неба.

Яркий костер и старик, бросающий в огонь

последнюю рубашку умирающего внука, чтобы спасти его от смерти.

Доктор в это время пьет горилку со своими панами.

Едем к ним!

Слава пророку нашему!

Слава великому солнцу горя и света!

Слава!

Я слыхал, кто-то сказал из вас,

что я ваш поэт.

Хорошо, я ваш поэт.

Слушайте.

У всякого своя доля і свій шлях широкий:

той мурує, той руйнує, той неситим оком

за край світа зазирає -

чи нема країни, щоб загарбать

і з собою взять у домовину.

Той тузами обирає свата в його хаті,

а той нишком у куточку гострить ніж на брата.

А той, тихий та тверезий, богобоязливий,

як кішечка, підкрадеться, вижде нещасливий у тебе час

та й запустить пазурі в печінки.

І не благай: не вимолять ні діти, ні жінка.

А той, щедрий та розкішний, все храми мурує

та отечество так любить, так за ним бідкує,

так із його, сердешного, кров, як воду, точить!

А братія мовчить собі, витріщивши очі, як ягнята!

Нехай, каже, може, так і треба.

Так і треба, бо немає Господа на небі!

А ви в ярмі падаєте та якогось раю

на тім світі благаєте? Немає! Немає!

Вон из моего дома, холоп!

Твои стихи надо предать сожжению

и вечному проклятию.

Сами затравите его. - Вон!

Вон отсюда! Твои мужичьи стихи не нужны никому!

А де ж твої думи, рожевії квіти,

доглядані, смілі, викохані діти?

Кому ти їх, друже, кому передав?

Чи, може, навіки в серці поховав?

О не ховай, брате! Розсип їх, розкидай.

Зійдуть, і ростимуть, і у люди вийдуть!

Государь император!

Испорченность Шевченка была мною замечена при первых шагах его

на поприще малороссийской литературы.

Цей мужицкий поэт осмелился обвинять правительство

в каких-то бедах и несчастьях народа.

Он дерзнул направить свое мерзкое перо

против личности Вашего императорского величества

и государыни императрицы.

Пресечь!

Вот он, сер.

Это министры, сенаторы,

это по мне.

Это мы - мужики, народ.

Теперь смотри.

Ну где царь?

Вот это пан, так пан.

Комедия.

Тарас Григорьевич, я к Вам.

На Вас донос. Я пришел, чтобы Вас предупредить.

Смотрите.

По мою душу.

Жалко...

Все, что у Вас есть такое, недозволенное,

немедленно уничтожьте!

Боже мой, тут же... Тут же Ваши рисунки, поэмы.

Привязать камень и в воду. - Жалко.

Дайте я... Спрячу.

Художник Санкт-Петербургской академии Шевченко?

Люди добрые, это же Шевченко.

Художник Шевченко, извольте идти!

Меня? Пожалуйста.

Возьмите.

Чем могу служить?

А, черт с ней.

Отмою!

Преступники схвачены и заключены в секретную тюрьму Алексеевского равелина.

И слава Господу, Лесечка, слава господу.

Что Вы там не говорите,

а все таки он великий украинский поэт.

Великий? Ей Богу, Лесечка, я не понимаю.

Ну что в нем великого? - Вот именно!

И что в нем украинского? - Вот именно, неизвестно.

Его послали к землякам, пишет с ненавистью

ко всему нашему дворянству. - Пишет.

Он стал писать о кавказских горцах, о чехах,

суит Пугачева. - О, Господи!

Он до мозга и костей пропитан идеями господ Белинских!

Поховайте та вставайте, кайдани порвіте

і вражою злою кров'ю... - Панською кров'ю!

Волю окропіте.

Они во всем виноваты, огня им под крышу.

Огняяяя!

Огняяя!

Бей их, народ!

Кирилл, все летит в Тартары!

Я прошу войско! Много, много!

У меня вся губерния в огне!

Так что ты полагаешь сделать с заговорщиками?

Я полагаю, Ваше величество, что общество это неоднородно

по своим убеждениям.

Гулак, судя по показаниям Белозерского, Кулеша и других,

придерживается крайнего образа мысли.

В третьем отделении он не ответил ни на один

вопрос, сославшись на то, что, якобы, он

связан честным словом.

Я полагаю заключить его в Шлиссельбургскую крепость

на три года.

Костомарова - на Кивижураскай.

А этого Шевченку?

Дело Шевченки я выделил особо, Ваше императорское величество.

Этот мужик возомнил себя человеком, академик, поэт.

Ни мне, ни России художества его не нужны.

А посему следует: определив его солдатам,

писать и рисовать строжайше запретить.

Сочинения его из продажи изъять и сжечь.

Он враг мой и дома моего!

Имя его должно забыться!

Стой!

По разделениям делай раз!

Тяни носок, носок тяни!

Выше нос!

Тяни носок, тяни носок!

Тяни носок, тяни носок!

Думи мої, думи мої,

лихо мені з вами.

Нащо стали на папері сумними рядами?

Чом вас вітер не розвіяв в степу, як...

Мої думи, мої...

Лихо мені з вами.

Нащо стали на папері сумними рядами?

Чом вас вітер не розвіяв в степу, як пилину?

Чом вас лихо не приспало, як свою дитину?

Что это за песня, хлопче?

А хто ее знает, поют люди.

А на что вам эта песня?

Знал я, что сочинил эту песню

один бесталанный земляк мой.

Как тебя зовут?

Скобелев? - Скобелев.

Да, а я думал, ты с Украины.

Да я не Скобелев,

я крепостной беглый с Херсонщины, я от пана бежал.

И люди говорили, и в песнях поется:

воля, воля...

Вот мне и захотелось той воли.

И походил же я по земле.

Господи ты Боже мой, где только не был.

Потом попался.

Отдали в солдаты, спросили, как зовут.

Говорю - не помню. Ну дали мне это прозвание - Скобелев.

Говорили, будто был такой веселый солдат.

Балагур...

Веселый солдат.

А что, дядьку, слыхали Вы,

чтоб на свете были веселые солдаты?

Наверно, не слыхали.

Ааа...

Убегу. Здесь только ящерицы могут жить.

А я человек, я убегу.

В солдатах двадцать пять лет служишь?

Двадцать пять, двадцать пять...

Убегу.

Убегу, дождусь весны, соберу денег и убегу.

Что там?

Ай!

Что с ним?

Голодный, корки ищет.

Е, коркма, егель, егель.

Ты что?

А что? - Пишешь, а может, рисуешь?

Не пишу и не рисую.

Ты сам последний карандаш изломал. - То-то!

Собачка верная моя

завоет у ворот.

На крыше ворон, ворон прокричит.

Осенний дождь пойдет.

На крыше ворон, ворон прокричит.

Осенний дождь пойдет.

Отцовский дом пропьем гуртом.

Травой пусть зарастет.

Двести двадцать две - хорошая цифра, три двойки.

Двойки?

Это нависший бал, который ты когда-либо получал

в корпусе.

Двести двадцать две... Не остроумно.

Нет? - Да.

Я всегда имел высшие балы.

Я ведь был кандидатом Бердского университета.

Когда мой дядя, московский генерал-губернатор Гровзокревский,

приезжал в Бердск...

Потапов, скажите ему, что Вы ротмистр в гвардии гусар,

племянник фельдмаршала графа Гудоевича

и двоюродной тети королевы Виктории...

Двести двадцать две.

Не остроумно!

А Вы не смущайтесь, Опрядин, это даже очень хорошо,

что Вы так упоительно врете, весело.

Хотя мне сейчас осень хочется дать Вам по морде,

а потом подраться с Вами на дуэли.

Капитан Косерев, потрудитесь извиниться,

иначе я буду вынужден требовать сатисфакции.

Прав, вот, как всегда!

Лучше пейте, Опрядин, пейте.

Ну, черт с вами.

А что, господа, если нам вызвать сюда Шеченко?

Пусть нас развеселит. - Давайте.

Давайте визовым, поздороваемся с ним за руку так,

как если бы он был не солдатом, а художником,

а потом выпорем, а?

Вы, Опрядин, человек бессердечный, лживый, неуместно грубый.

Черт, как Вы можете жить на свете,

ведь Вас ненавидят все, даже верблюды.

Даже ящерицы. - Капитан Косарев, потрудитесь все же...

Надо вызвать сюда Шевченку,

а то мы передеремся, потом перестреляемся.

Иванов!

Слушаюсь, товарищ Стократ!

Пойди в казарму...

Разыщи рядового Шевченка, скажи: капитан требует к себе.

Понял? - Так точно, товарищ Стократ!

А, художник Санкт-Петербургской академии Шевченко,

очень рад Вас видеть, прошу.

Садитесь.

Да ты давай попросту - без чинов, без званий.

Выпьем, поговорим, представь себе,

что ты не солдат, а офицер.

Или лучше сказать статский, статский рядчик.

Садись, садись, Шевченко. Потапов, налейте ему водки.

Пей художник!

Правда мы простые армейские офицеры,

а тебе по плечу графы да князя.

Вот и как друг, как однокашник, пей.

Пей.

Мы слишком часто забываем, господа офицеры,

что человеку свойственно ошибаться,

А, да, да, да. - Поэтому жизнь

и преподносит нам сюрпризы -

неприятные или приятные,

как, например, сейчас.

Когда по воле злой судьбы

я попал в этот богоспасаемый форт,

мне казалось, что в этом сборище

оторванных от мира и цивилизации людей,

находятся худшие экземпляры распространенного на Руси офицерского сословия...

Ты что? - Мне казалось

что в этой безнадежной тоске,

в этом страшном одиночестве этой незамкнутой тюрьмы,

не могут жить хорошие люди.

Мне казалось, что живущие здесь,

потеряли всякое представление о прекрасном,

что им все равно, что видеть, что обонять,

с кем разговаривать.

Мне казалось, что водка, карты

и оскорбление беззащитных людей, одетых в солдатскую форму,

единственная радость их жизни.

Простите меня, господа, такими людьми я считал вас.

Считал! Я счастлив, что ошибся.

Вы оказались не такими.

И это ваше счастье, господа.

Я был уверен, что вы вызвали меня для того,

чтобы от скуки поиздеваться надо мной,

пользуясь простым положением конфирмированого солдата.

Я рад, что ошибся,

что вы не пропили чувство совести и чести,

не проиграли в карты человеческое отношение к людям.

Я готов выпить эту водку,

которую вы так честно, так искренне

и от души предложили мне.

Я ее выпью за ваших матерей,

которые в муках произвели вас на свет

и возложили на вас самые светлые свои надежды.

Разрешите мне уйти, господа,

чтобы я не подумал, что я снова ошибся.

Идите.

Нет.

Каков...

Вы слышали, господа, что он здесь говорил.

Немедленно вернуть и розгами, розгами!

Я пристрелю Вас!

Поняли? Вы...

Светлая надежда в муках Вас родившей матери.

Тяни носок, тяни, тяни! Тяни носок!

Карандашей, бумаги в карманах нет?

Никак нет.

Вывернуть карманы!

Живо!

Ты смотри у меня, сочинитель!

Чего волком смотришь? Устал?

Ничего, завтра воскресенье, отдохнешь.

Рипите!

Воля.

Пишите, пишите, я Вам не помешаю.

Я пришел Вам сказать, что за Вами следит рыжий.

Не беспокойтесь. Я его уговорил пойти в кабак.

Вы ссыльный?

Да, я бывший студент Петербургского университета.

Сигизмунд Сираковский.

Очень приятно.

Ну я Вам не буду мешать.

Нет, нет, не уходите.

Красиво.

Так вот, когда император решил, что мне, как математику,

лучше всего высчитывать ать-два

и мне пришлось облачиться в мундир,

я задумал изучить солдатскую науку во все тонкостях

и довести знания этого дела до совершенства.

Теперь даже самые требовательны офицеры считают меня

профессором солдатского искусства.

А я дал себе слово,

что из меня не сделают солдата.

Возьмите обратно свое слово.

Единственная возможность выбраться отсюда -

это воспользоваться правом выслуги

по государеву закону.

Видите ли, я уверен, что все государевы законы

годятся только на то, чтобы их... - Уничтожить.

Пойдемте к морю.

Он хочет нас истребить, а мы должны выжить.

Во что бы то не стало выжить

и вернуться в строй. - Я рад, что встретил Вас.

Первую ночь в этой незамкнутой тюрьме

я буду спать спокойно.

Тарас Григорьевич.

Вы что?

Команда подъем? - Чи, чи, чи, нет, это я.

Скобелев?

Я в денщиках теперь, у штабс-капитана Опрядина.

Сегодня утром прибирал, вижу пакет мне.

На десять рублей серебром.

Вот.

Ну... Что же ты хочешь делать?

Как что?! - Тихо.

Деньги мои. Отдай!

Не надо. - Как нет?

Сколько сна, бежать надо,

а без денег киргизскую степь не пройдешь.

Слушай, я достану, - Ведь надежду не купишь!

Я достану, я дам тебе денег.

Понимаешь, это такое дело...

Все равно ты окажешься виноватый.

Ведь у них своя правда, у нас своя. Понимаешь?

Лучше молчи.

Молчи.

Вы говорите - молчи...

У всех до солдат одно только слово - молчи.

Завтра жалованье, напьюсь.

Напьюсь...

Скобелев. Скобелев!

Скобелев!

Ты в каком виде появляешься перед

глаза отца-командира, подлец?

Так что разрешите спросить, Ваше высокоблагородие.

Что означает слово подлец?

Ты что, белены объелся? Что с ним такое?

Ну что тебе, братец?

Подлец - это ругательство от слова

подлый, нечестный...

Коварный. - Спасибо, Ваше высокоблагородие, запомню.

Разрешите идти?

А со стола кто будет убирать?

Да ты что пьян, скотина?

Выпил бы, Ваше высокоблагородие, да не на что!

Денег нет!

А у вас и жалование,

вы и по почте получаете.

А солдату взять откуда?

Что это за дурацкие разговоры? Пошел вон!

Сейчас, сейчас, Ваше высокоблагородие, сейчас.

Только я вот штабс-капитану фокус покажу.

Сейчас...

Скобелеву десять рублей серебром.

Вон, вон отсюда! А то... - Что а то?

Как называется бесчестный человек, подлец!

Спасибо.

Это за мои деньги?

Думаете, квиты?

Нет...

Полагается сдать.

В результате произведенного следствия

суд чести офицеров предлагает штабс-капитану Опрядину

подать в отставку. - Слушаюсь.

Немедленно убирайтесь отсюда! Черт!

Жалко, что по смыслу дисциплины,

нельзя простить этого беднягу Скобелева.

Он прав, подлецов бьют.

Слушайте, капитан... - Убирайтесь к черту!

Если у Вас осталась хоть капля чести,

пойдите и застрелитесь.

Хотя такие не стреляются.

Ну, вон отсюда!

Эх, жалко Скобелева...

Что ему присудили, Потапов?

Слушай, направо, руш!

Рядового Скобелева за оскорбление офицера конфирмация определяет:

наказать шпицрутенами через тысячу человек три раза.

Готовсь, марш!

Ваше благородие, последняя просьба перед смертью, ради Христа.

Уберите Тараса Григорьевича из строя, Вы же его знаете.

Он что-нибудь сделает, а потом его, как меня.

Ваше высокоблагородие!

Ради Христа!

Раздать шпицрутены!

Ваше высокоблагородие, ради Христа!

Да посмотрите же Вы на него!

Ради Христа...

Рядовой Шевченко, слушай мою команду.

Шаг вперед.

Шагом марш.

Сираковский!

Возьмите Шевченка и уходите отсюда. - Слушаюсь.

Идем. - Замкнись!

Рапота, братцы, рапота!

Помахать прутьями!

Приготовиться, значит, чтобы ударить, как следует!

Кто ударит оплошно, сам прогуляется по зеленой улице!

И бить, час быть!

Рапота! - Рапота!

Идем, Тарас, подальше от этого страшного места. Идем.

Слышишь?

Слышишь?

Скоро долетят эти звуки до твоего свинцового уха,

наш праведный, неумолимый, не ублаженный Боже!

Что?

Да, да...

Он постарел за этот день.

Прежде всего, прежде, чем что либо предпринять,

прежде, чем позволить думать себе о важном и неважном,

прежде всего, это варварство надо отменить!

О чем ты говоришь? - О телесных наказаниях.

Надо решительно преобразовать всю военно-судную часть.

Они должны считать солдата человеком.

Надо убедить их. - Кого ты хочешь убедить?

Ну ты знаешь, о ком я говорю.

Генералов, министра, царя.

Это похоже на веру, что медведь защебечет.

Я знаю, что ты мне будешь говорить.

Что их надо не убеждать, а уничтожать. Ты прав.

Ну где взять силу, организованную силу,

чтобы сломить их?

Все попытки кончались либо Сибирью, либо виселицей.

Но ведь можно доказать, можно убедить даже

этого, как ты его называешь, дрессированного медведя.

Сегодня ровно год, как убили шпицрутенами Скобелева.

И я даю слово, что я не успокоюсь

до тех пор, пока не добьюсь отмены телесных наказаний.

Пусть мне для этого потребуется вся моя жизнь!

И я даю тебе слово, что всю свою жизнь

я буду убеждать людей не ждать милости сверху.

И когда народ поймет, что от царей нечего ждать,

он восстанет и создаст свои законы!

Пусть я этого никогда не увижу,

пусть это случится, когда в этой страшной, безрадостной степи

истлеют мои кости и пусть потомок мой скажет:

он никогда ничего у царей не просил

и никогда на них не надеялся!

Хотя, конечно, за царем служба, за Богом молитва,

не пропадет!

Сираковский.

Поздравляю Вас, Сираковский, Вы воспроизведены в унтер-офицеры.

Покорнейше благодарю, Ваше высокоблагородие!

Черт, Вы с Вашими способностями через год будете офицером.

А у Вас, Шевченко, неприятности.

Назначен новый комендант форта, майор Усков.

Бывший адъютант генерала, графа Пировского.

Мне то что?

Черт, яблоко от яблони недалеко падает.

Генерал-то свиреп.

Аййй...

Занесло же, прости Господи.

Экая дыра!

Раз...

Эй ты, каналия, пойди сюда!

Ой, до чего же ты, братец, рыжий!

Смотреть тошно. - Так точно, товарищ Сахроть!

Командира третей роты знаешь?

Так точно, товарищ Сахроть!

Скажи командиру:

комендант велел прислать рядового Шевченку. Живо!

Одна нога здесь, другая там! Уууу...!

Боюсь я за Шевченка, Сираковский.

Черт, и зачем он его сразу вызвал?

Вы не пытались поговорить с Сусковым? - Говорил.

Помогло ли...

Старший, по Вашему приказанию, рядового Шевченка доставил сюда!

Ооо...!

Пуговицы почему не застегнуты?

Виноват, Ваше высокоблагородие. - Застегни!

И что?

Старший, как полагается по уставу, глазами начальника не ест,

а бегает по сторонам! - Бегает по сторонам!

Он стоит на месте.

Так что глазами бегает по сторонам, товарищ Сахроть!

Дурак. - Так точно, товарищ Сахроть!

Вон! - Слушаюсь, товарищ Сахроть!

Уууу...!

Вольно!

Я нахожусь в очень трудном положении, Тарас Григорьевич.

Я знаю о Вас все!

Агаша, пойди-ка сюда, сделай милость!

Ну вот, познакомьтесь, это моя жена, наследницы.

А это, Агашенька, художник Санкт-Петербургской академии.

Бывший художник, рядовой Шевченко

Рада видеть Вас.

Дядя, где твои волосы?

Медведь забрал. - Какой медведь?

Какой медведь?

Дрессированный.

Наденька, пойдем, Наташенька.

Дело у нас.

Мы привезли Вам посылку, вот она.

Я думаю, Вам лучше вскрыть ее здесь.

Может быть, там что-нибудь,

что не полагается иметь солдату.

Тогда можно будет хранить ее у нас.

Конечно, Агашенька. Ну-с...!

Располагайтесь поудобней. - Благодарю Вас, Ваше высокоблагородие.

Ооо...!

Меня звать Ираклий Александрович. Вот!

Пойдем, Агаша!

Да Вы не смущайтесь, это он у нас

на всех так.

Ну что ты все шумишь, да шумишь. - Распаковывай!

Ой, Тарас, Тарас...

Что же так часто тебе хочется плакать?

Что взволновало тебя?

Разве мало на Руси честных и добрых людей?

А ты плачешь...

Старый, старый, лысый.

Больной дурень.

Краски!

Милые мои, красивые, яркие...

Как мне трудно было без вас, понимаете.

Дай, дай, дай навік...

Господи!

Не шали, серденько.

Дай газету... Дай газетку.

На. Оп!

Боже мой, что это, слышите? Тревога.

Восплачьте люди!

Восплачь, христолюбивое панство.

Воиспочил, всемилостивейший император всероссийский!

Николай Павлович!

Вечная память!

Хорошо, хорошо!

Чему ты радуешься, друже? - Всему, смерти тирана.

Настоящая амнистия по случаю восшествия на престол.

Тому наконец, что на свете говорят:

очень добрый и мягкий человек.

По традиции в российской империи, при восшествии на престол

объявляется амнистия преступникам.

Помнится мне, отец мой своеобразно соблюдал эту традицию

в декабре двадцать пятого года.

Ну что же, рассмотрим.

Что это за люди? - Это декабристы, Ваше величество.

Их осталось немного, они стары.

Хорошо.

Этих можно простить.

Художник Санкт-Петербургской академии Шевченко.

По каким же традициям подлежит амнистии этот?

Злейший враг нашего дома, оскорбивший мою мать,

призывавший к бунту мужиков.

По каким традициям я должен его помиловать?

Такие, как он, потом становятся рылейвыми.

Ему амнистии нет, нет и нет!

Тебя не могли вычеркнуть, просто забыли.

Я рад, что еду и исправлю эту ошибку.

К черту грусть. Пройдет совсем немного времени

и я, бедный армейский прапорщик, приеду в Петербург

и увижу тебя академиком живописи.

Всеми почитаемого, окруженного учениками. - Да-да.

Но на этой вербе будут щебетать медведи.

Ты не веришь, что будешь освобожден? - Верю.

Иначе я бы умер,

а во все остальное не верится.

Что меня случайно забыли - не верю,

что буду художником - не верю. Восемь лет без упражнений.

И с виртуоза могут сделать кабацкого балалаечника.

Нет, о живописи мне думать нечего.

Я думаю посвятить себя безраздельно краю и акватории.

Аква - это очень кстати. Выпьем?

Наливай остаток водки.

А может, не надо?

Стоит ли в часы разлуки туманить мозги алкоголем?

Что еще?

Да...

На людях не стоит обнажать свои чувства.

Давай обнимемся здесь.

Что еще? - Да...

Пусть она напоминает мне о моем долге.

И не спорь со мной, Тарас.

Ты меня во многом убедил,

но этой реформы я добьюсь.

Ну... Жди.

Мой единственный друг, мой отец, мой учитель.

Ты победил царя, тебя не сломили ни ссылка,

ни ненавистная тебе солдатчина,

ни запрещение заниматься тем, что составляет твою жизнь.

Тебя не сломили ни болезнь, ни издевательство, ни муштра.

Тебя не сломят тягостные дни ожидания. Жди.

Прапорщик, Сираковский...

К сожалению, не слыхал.

Я недавно из Новопетровского укрепления. - Ааа...

Очевидно, чисто случайно Шевченко не попал в список амнистированных.

Наш всемилостивейший государь никого не забывает из своих верноподданных.

Простите, Вы господин Кулиш? - Да.

Вы были арестованы вместе с Шевченко.

Это была трагическая ошибка, которая сразу же

была исправлена покойным государем.

Шевченке же было высочайше предоставлено право выслуги

и никто не виноват, если он по лености

или отсутствию усердия не воспользовался этим правом.

Потом я не понимаю, с каких это пор

поляки стали интересоваться судьбами украинцев?

Тише, тише, тише, тише.

Вы можете не волноваться, господин Кулиш.

Вашей судьбой никогда не заинтересуются ни поляки, ни русские,

ни, смею надеяться, их братья украинцы.

Простите.

Я имею честь говорить с господином Чернышевским?

Да. Чем могу служить?

Я пришел говорить с Вами об участи поэта Шевченка.

Простите. Вы Сираковский?

Сираковский. - Очень, очень рад.

Николай Саныч, садитесь.

Садитесь, голубчик. - Спасибо.

Садитесь. - Спасибо.

Ну? Как Тарас Григорьевич? Давно ли Вы его видели?

Как его здоровье? - Постарел.

Постарел.

Но ссылка не сломила Тараса.

Вы не знакомы с Добролюбовым?

Знакомьтесь.

А это Сигизмунд...

Игнатьевич. - Игнатьевич.

Сираковский? Здравствуйте.

Здравствуйте. - Здравствуйте.

Ну как Шевченко? Здоров ли он?

Очень постарел. - Но ссылка не сломила его!

Да-да, Тарас остался непримиримым,

нравственные силы его не сломлены.

И это называется царствование доброго государя.

Одного из светлых людей России одели в солдатскую шинель,

запретили писать и рисовать, и теперь ждут,

пока он не погибнет в неизвестности.

Мы обязаны вырвать его из солдатчины.

Я только что был у Кулиша, но он...

Напрасно утруждали себя.

Еще покойный Белинский сказал об этом Кулише.

Свинья, которая годна только на сало.

Да, но пока только Толстые хлопочут об освобождении Тараса.

Это не совсем так.

Некрасов говорил с Тургеневым, он обещал помочь.

Да-да, но этого мало.

Кроме Тургенева и Федора Толстого,

надо, чтобы за это дело взялся еще один Толстой.

Лев Николаевич, молодой писатель.

Поговорите с ним.

Давай. - Я сегодня же его повидаю.

Надо, чтобы освобождением Шевченко занялись все,

кто имеет хоть сколько-нибудь влияния в обществе.

Это особенно важно,

потому что народ знает и любит его.

Верит ему. - Да, он поэт совершенно народный.

Он вышел из народа, жил в народе.

И не только мыслью, но и обстоятельствами жизни своей

он кровно и крепко с ним связан.

Мне кажется, что для освобождения Шевченко

мы должны также всячески содействовать распространению его поэзий.

Да. - Ваши статьи, Николай Саныч, о Кобзаре Шевченка,

я полагаю напечатать в ближайшем же номере.

Я думаю также поместить несколько стихотворений Шевченка

в приложение к этой статье.

Очень правильная мысль. - Ну, Тарас...

Теперь ты будешь освобожден.

А ну.

Э, друже!

Ты должен остаться верен натуре. Откуда здесь дерево?

Я очень хочу, чтоб было, как на Украине.

А то у нас пески, степь... Плохо.

Офицер.

Здорова, ребята!

Здравствуйте, отцы!

Ты, братец, сегодня веселый.

Веселый, сестричка, веселый.

Это что за чучело?

Пошел вон!

Сиди!

Их высокоблагородие к тебе в гости пришел.

Ты хозяин. Сиди.

А собственно, что ты здесь делаешь?

Как видите, скульптурой занимаюсь.

Не имеешь право! Высочайше запрещено!

Писать и рисовать запрещено, а лепить...

Это все равно!

Слышишь, Мамон, это нечто новое в эстетике.

До сих пор скульптура была самостоятельным видом искусства.

Ты что, шпицрутенов захотел?

О Скобелеве забыл? - Тарас Григорьевич!

Получен приказ.

Что с Вами, Тарас Григорьевич?

Тихо, тихо.

Тихо, сердце, тихо.

Что с Вами? - Ничего, ничего.

Ай-ай...

Так что в приказе?

Свобода, Тарас Григорьевич! Свобода!

Скрипка...

Настоящая скрипка.

После десяти лет барабана.

Кто этот музыкант?

Бог его знает, кажется, вольноотпущенный.

Паганини. Крепостной Паганини.

А ты чего на палубе делаешь?

То же, что и Вы, слушаю.

А в машине кто? - Помощник.

Ванька? - Нет!

Иван Иваныч.

А это кто?

Смутьян, его вся Волга знает

и кличка у него соответственная.

Разин... И верно, разбойник.

А что же Вы, голубчик, его не прогоните,

если разбойник?

Рад бы, Тарас Григорьевич, да руки у него золотые.

А машина неумелых рук не любит, вот и держу.

Машина...

Да...

Это не козачек на сундуке в передней.

Его оплеухой не сбросишь.

Это похоже на пасть огромного, громкоревущего чудовища,

готового проглотить... - Кого?

Конечно, не Вас и не меня.

Великие творцы машин.

Ваше молодое, не по дням, а по часам

растущее дитя в скором времени пожрет кнуты,

короны и престолы.

А дипломатами и помещиками только закусит.

Побалуется, как школьник леденцом.

Мое пророчество несомненно...

Хорошо... Хорошо...

Ты знаешь, Сигизмунд, как меня обрадовала Москва

своим теплым радушием и непритворным сочувствием

к моей поэзии.

Но желание этой встречи трудно себе представить.

Нет, нет, все таки и меня судьба

не обделила счастьем.

О какой встречи ты говоришь, батько?

Пойдем, Сигизмунд, туда, где бьется сердце всей Руси.

К той душе, которая озарила ночь

и будет светить через столетия.

Пойдем поклонимся великому человеку.

Покажите!

Каков? - Обязательно попросим прочитать его это стихотворение.

Представляю, как зазвучат эти гневные слова в его устах.

Такие слова могли родиться в сердце,

в котором не огарок коптит,

а бушует пламя.

Огарком, кажется, Кулиш его назвал. - Да!

Он ненавидит Шевченко. - А знаете почему?

Потому что Шевченко не только поэт,

но и борец. - Не только.

Главное в том, что теперь сама малороссийская нация пробуждается.

Вот этого и боится господин Кулиш.

Вот почему он с такой злобой относится

к началу этого пробуждения.

Что же Вы остановились, Тарас Григорьевич?

Так вот Вы какой.

Сколько ночей я думал о Вас.

Как помогли Вы мне...

В трудные дни увидеть...

Да только ли мне...

Многим в России Вы помогли увидеть зорю грядущего дня.

Вот так то нас и помнят теперь,

дорогой Николай Гаврилович.

И радость сердце не выдерживает.

Примите мой поклон.

Еще наш Белинский сказал:

обьеденившись навеки с единокровной ей Россией,

Украина открыла себе двери, цивилизации, науки, искусств.

Вместе с Россией Украине принадлежит теперь великое будущее.

И это не бесплодная мечта!

Мы ощущаем великую силу России.

Какие могучие люди выросли.

А сколько их еще придет.

Тарас Григорьевич!

Прочтите Ваше стихотворение, вот это.

Вы удивлены?

Оно гуляет по миру, его переписывают, читают.

Не жди сподіваної волі, вона заснула.

Цар Микола її приспав!

А щоб збудить хиренну волю, треба миром,

громадою обух сталить

та добре вигострить сокиру,

та й заходиться вже будить!

Очень хорошо. - Я говорил Вам, Николай Гаврилович.

Превосходно, превосходно, Тарас Григорьевич.

Молодежь Петербурга хочет встретиться с Вами.

Мы обещали им.

Крикливый народ на Руси, жаждит слова правды.

А кто тут читает? - Это обличитель жестоких,

редактор журнала "Искра" Курочкин.

Курочкин, прочтите Ваши переводы с ГНЗ.

Я Вам прочту свои переводы другого великого поэта.

За горами гори тучами покрыты.

Засеяны горем, кровью облиты.

Спокон века Прометея та орел карает.

Что не день, долбит он ребра, сердце разбивает.

Впивает, да не выпьет крови животворной!

Вновь и вновь смеется сердце, ждет упорно.

И душа не гибнет наша, не слабеет воля!

Ненасытный не распашет на дне моря поля.

Не скует души бессмертной, не осилит слова.

Возьмите.

Тарас Григорьевич, Ваши стихи на русском языке.

Чем заплачу я вам, друзья мои искрение?

Чем заплачу я добрым русским людям?

Они вырвали меня из крепостного рабства.

Открыли двери в храм науки.

А самое главное - я обрел великих друзей,

которые помогли мне укрепить веру в силу народную.

Даже в самые тяжелые дни в моей жизни,

в ссылке я видел вас, друзья мои.

Вот почему годы мучений не ранили мое сердце.

Укрепили в моей душе святую веру в людей.

Веру в великое будущее многострадальной России

о моей обездоленной Украины.

Спасибо вам, друзья мои.

Спасибо вам, братья мои.

Ваше доброе дело

никогда не забудет Украина.

И никогда не забудут русские люди верного друга

в нашей великой борьбе за общее счастье.

І мене в сім'ї великій, в сім'ї вольній, новій

не забудьте пом'янути не злим, тихим словом.

Can't find what you're looking for?
Get subtitles in any language from opensubtitles.com, and translate them here.