Original subtitles

ГОВОРЯЩИЕ ГОЛОВЫ АЛАНА БЕННЕТТА

В РОЛИ РОЗМАРИ - ТАМСИН ГРЭЙГ

НОЧИ В САДАХ ИСПАНИИ

АВТОР СЦЕНАРИЯ - АЛАН БЕННЕТТ

РЕЖИССЕР - МЭРИЭНН ЭЛЛИОТ

В наших местах редко кого убивают.

Все живут в частных домах, даже кричат друг на друга редко.

Поэтому я не сразу поняла, что она сказала.

И переспросила: "Умер?

Сердечный приступ?"

Она сказала: "Нет-нет, ничего такого.

Ой, надо же, я босиком".

Мы с ней, в общем-то, едва знакомы.

Как-то в саду я увидела, что у них чудная магнолия, и сказала:

"Вам с магнолией повезло больше, чем мне".

А она улыбнулась и сказала:

"Да".

Я не продумала заранее, что сказать, и разговор на этом закончился.

Я всегда так делаю: начинаю беседу, а продолжить не могу.

Она светловолосая.

С виду несколько изможденная.

Приятная, но лицо утомленное. В общем,

она вышла на дорогу, дождалась, когда я дойду до ворот, и сказала:

"Мы с вами мало знакомы,

но с мистером Маккоркодейлом что-то стряслось".

Я, если честно, спешила -

хотела успеть с утра пораньше заскочить в "Сэйнсберис",

но всё же зашла.

Спрашиваю: "Ему нездоровится?"

"Нет, - говорит. - Мне кажется, он умер.

Идемте. Только, миссис Хоррокс,

он там без штанов".

Я говорю: "Ничего, я дважды в неделю работаю в хосписе, уже привыкла".

Хотя я всего лишь хожу по коридорам с тележкой,

видеть умерших мне не приходилось,

и вряд ли я готова к встрече с настоящим покойником.

На ней было льняное платье.

Простое и милое.

Мне показалось, что она подшофе.

Он лежал навзничь на ковре.

На таком, знаете, волосатом, флисовом, а под головой у него была кровь.

Это было ужасно.

Потому что первым делом я подумала: очистить ковер не получится.

На нем были зеленые трусы вроде плавок,

на мой взгляд, совсем не подходящие пенсионеру.

Мой Генри - такой же.

Как втемяшит себе в голову, что надо носить что-нибудь помоднее...

Типа териленовых носков.

Я спросила:

"Мне проверить пульс?"

Она сказала: "Проверьте, если хотите, но он мертв,

я уже целый час за ним наблюдаю".

Я говорю:

"Трусы на нем - задом наперед".

А она мне: "Да, это я надела.

Чтобы он при вас тут голый не лежал".

У него была татуировка почти рядом с пупком.

Помню, когда они сюда въехали,

Генри подумал, что он работает с торговыми автоматами.

Я спросила:

"Может, он ударился головой?"

Она сказала: "Нет-нет, я его застрелила.

А пистолет убрала".

Она открыла ящик буфета - а он там,

вместе с игральными картами и салфетками.

Он был в Малайе, поэтому у него есть оружие.

Моя первая мысль: позвонить Генри и спросить, что делать,

но он же весь мозг вынесет.

Звонить в службу спасения я не решилась:

вдруг это не считается чрезвычайной ситуацией.

Я подумала:

если она прождала уже целый час,

надо ей хотя бы чаю заварить.

Набирая в чайник воду, я спросила:

"Полиция у вас еще не была?"

Она сказала: "Нет, а что?"

"Ничего".

Но на сушилке я увидела наручники.

Полицейский не очень-то хорошо умел писать.

Крупный малый, смекалистый.

Но ошибок невероятно много.

Я спросила его мнение о случившемся.

"Ну, брак - дело непростое. Чего только не случается.

Правда, от пожилых людей такого обычно не ожидаешь.

В таком возрасте они уже успокаиваются. Да и рановато.

Как правило, народ сперва завтракает, а уж потом начинает пальбу".

Я подписывала протокол, когда приехал Генри

и, естественно, затормозил этот процесс.

"Не уверен, что миссис Хоррокс имела в виду именно это,

господин полицейский.

Ведь по телефону ты мне сказала, что..."

"Генри, ты не видел и не знаешь".

Полицейский подмигнул и сказал:

"Хоть вы-то не стреляйте друг в друга".

А ведь поначалу-то Генри даже не знал, кто они.

Спросил меня: "Это у них чау-чау?"

"Нет, - сказала я, - чау-чау у Бродбентов".

В общем, он посидел еще немного,

насвистывая себе под нос,

а потом ушел к себе и плюхнулся за компьютер.

Когда полицейский ушел, я извинилась перед Генри и спросила,

что он обо всем этом думает.

"А что?" - спросил он.

Я сказала: "Понимаешь, у нее под платьем ничего не было".

Подобные предположения всегда смущают Генри, он такой целомудренный.

"Розмари, не знаю, в каком мире ты обитаешь,

но, уверен, этому найдется разумное объяснение.

А пока не забывай, что человек умер.

Конечно, мне жаль, что это коснулось тебя.

Лучше бы ты к ним не заходила".

Попозже я вышла на заправку за молоком.

Перед 17-м домом всё еще маячили журналисты.

И кто-то отломал целую ветку магнолии.

Один журналист спросил: "Вы соседка?

Вы знакомы с Маккоркодейлами?"

Я молча покачала головой.

И тогда он мне крикнул:

"Это ваш долг перед обществом!"

Я обернулась и сказала:

"Да, а ваш долг перед обществом -

не ломать ветки магнолий, которые не вы растили!"

И конечно же, в этот самый момент меня сфотографировали.

А сегодня утром вышла газета.

Я там похожа на ненормальную.

И подпись: "Истинное лицо пригорода".

Хотя истинным лицом пригорода было лицо Генри, когда он это увидел.

Я проснулась посреди ночи

и услышала, как он насвистывает.

Я спросила:

"Ты думаешь о миссис Маккоркодейл?"

"Нет, я думаю о доме, - сказал он.

- Цены и так падают,

а после такой истории будет только хуже".

Не вставая со своей кровати, он взял меня за руку:

"Постарайся не расстраиваться.

Но если мы не получим хотя бы 175,

о Марбелье можно будет забыть".

Может, надо было сказать полиции

про наручники?

Я решила надеть зелененький костюмчик,

потому что его я хотя бы уже носила,

но Генри, увидев меня, сказал:

"Правда? Так и пойдешь?"

И я переоделась в черный. И напрасно.

Всё было очень неформально.

Полицейский был просто в рубашке.

А какой-то барристер начал со мной довольно скучную беседу.

Я ей вежливо улыбнулась.

Ее не заставляли всё время стоять.

Она была очень бледная.

Вину свою не признала.

Видимо, так положено, даже если ты виновна.

А потом адвокат сообщил о физическом состоянии миссис Маккоркодейл

в момент ареста:

старые переломы, свежие ожоги от сигарет,

один зуб шатался.

А другой адвокат спросил: "К делу причастен кто-то еще?"

Она сказала "нет".

А он сказал, что на данном этапе это несущественно.

В конечном итоге ее дело передали в суд.

Я спросила Генри:

"То есть всё это придется повторить?"

Он сказал:

"О да.

Это только начало".

Днем приходила сотрудница полиции.

Спросила, не нужен ли мне психолог.

Оказывается, я имею право, потому что видела труп.

Должны были сразу предложить,

но у них там автобус сломался.

Да и рук не хватает.

Девушка довольно приятная. Хотя...

Она долго рассказывала про то, каких ужасов насмотрелась:

аварии, насилие и так далее,

а мне достался всего-то один покойник.

В целом ничего особенного.

Может, это часть психологической помощи.

Мы пошли в сад, попили чаю.

От души наелись печенья.

И заполировали коржиками.

Она сказала: "Хорошо хоть без скандала.

Вы впервые видели голый труп?"

А уже уходя, она вдруг повернулась в дверях:

"Миссис Хоррокс,

на курсах психологической помощи нас в том числе учат,

что бывает полезно перебрать ситуацию в памяти с самого начала".

Я сказала: "Я осматривала тело.

Даже щупала пульс".

"Да, - сказала она, - но когда полиция начнет копать - а копать мы обязаны,

это может вызвать стресс".

"Копать?" - переспросила я.

"В переносном смысле".

Я спросила: "Но при чем же тут я?"

"Всё указывает на то, что ни при чем.

Но теоретически это возможно.

Что бы ни случилось, помните, что я к вашим услугам.

Обязательно звоните".

Я сказала Генри: "Приятно, что она за меня переживает".

Он сказал:

"Такая у нее работа.

К сожалению".

Вчера в "Мэйл" вышла статья.

Она, конечно, получше прошлой,

но всё равно столько глупостей написали,

типа "какие тайны скрываются за аккуратными кустиками".

Я сказала Генри: "Что за ерунду пишут?

У нас тут ни единого кустика нет, одни буки растут.

Ну может, еще один-два кипариса найдутся".

А он сказал, что суть не в этом.

Репортеру же надо куда-то заглядывать, пусть будет изгородь.

Кстати об аккуратности.

Соседку забрала полиция,

и ее садик, обычно такой ухоженный,

уже начинает выглядеть немного...

...ну, неопрятно.

На заднем дворе у нее рассада разных трав,

так сорняки как с цепи сорвались,

доросли аж до самого забора.

Прополка заняла у меня столько времени...

Генри я просить не хотела.

Я же знала, что он скажет.

"Это нецелесообразно, Розмари.

Если честно". Но нет.

Оказалось, он только за.

Более того: он сам это предложил.

Хотя надо сказать, что мотивы у него были совсем иными:

дескать, если мы хотим добиться наивысшей цены,

сад, буйно разросшийся на нашей улице -

последнее, что нам нужно.

И в итоге я побрела по дорожке со своим верным секатором в руках.

Хотела подрезать маки, раз уж они зацвели,

и дать шанс прорасти тысячелистнику.

И разумеется, едва я успела надеть наколенники,

как заявилась мисс Ламсден

и зашагала мимо меня к контейнеру для стеклотары с бутылкой

сомнительной газировки "Люкозад".

Спросила меня, не поспел ли душистый горошек.

Я сказала, что у меня была мысль собрать немного и отвезти в хоспис.

Она ответила:

"Какая чудесная мысль.

Он, конечно, не всем нравится, но там, я думаю, людям уже всё равно".

Не обошлось, конечно, без шуточек.

Мистер Пэмбертон спросил:

"Кого надо пристрелить, чтобы вы занялись и моим садом?"

Улыбка вскоре стала как приклеенная.

А вот Шейла Бланчард пришла

и непосредственно помогла мне полоть сорняки.

И сказала, что совсем ее не винит.

"Мужья - дело такое, Розмари. Кому они нужны?"

"Ну, - говорю, -

с ними бывает и хорошо".

"Разве? С Реджи не бывает.

Мне ли не знать. Вот ваш Генри - он какой?"

"Он, - говорю, - очень..."

И как же я глупо выразилась...

"Очень рассудительный".

Как она улыбнулась...

Она приятный человек,

но завтра мне это непременно аукнется.

Он и правда рассудительный.

Боязливый немного.

Всегда таким был.

Хотя лучше бы не был.

О чем я не говорила Генри,

так это о том, что я передала миссис Маккоркодейл

записку в тюрьму.

С рассказом о том, чем я тут занимаюсь.

Я пишу ей записки каждый день.

И фотографии делаю.

Сегодня вот написала, что присматриваю за тысячелистником.

Чудное растение.

Но его надо держать в ежовых рукавицах.

А днем она мне позвонила.

Сказать спасибо.

Не знала, что в тюрьме разрешают звонить.

Ее зовут Фрэн.

"Дорогая

Фрэн..."

Я недооценивала Генри.

Неверно его понимала.

Тридцать лет брака.

Казалось бы, знаешь человека, но нет.

Пока шло следствие, он потерял три кило веса

и ни разу не был в офисе.

И я подумала:

"Я была о тебе худшего мнения".

А Фрэн я сказала:

"За меня он никогда не переживал так, как за вас".

Когда я ходила на МРТ,

он отправился на турнир по гольфу.

И в качестве награды я принесла ему брошюры про Марбелью.

Он порадовался.

Всё раскрылось в суде.

Как оказалось, муж обращался с ней как с собакой.

В прямом смысле.

Ее адвокат предъявил улики - ошейник и поводок.

Он бил ее. Тиранил.

"Это сага о продолжительной и изобретательной жестокости", -

сказал адвокат.

Обвинение, конечно же, заявило, что это было частью игры -

в сексуальном смысле.

А жестокость - это то, что ей нравится.

Но она сказала, что взаимность его не интересовала.

И потом, какая взаимность, когда тебе руку ломают?

Подробности были жуткие.

Иногда он надевал ей на голову мешок, чтоб она не видела,

и приводил людей - посмотреть.

Она думала, что это его коллеги.

Вероятно, даже ведущие фигуры в сфере торговых автоматов.

Генри сказал, что ей повезло.

В это же время в Ливерпуле раскрыли похожее дело.

Мужчину взяли за убийство ребенка.

Это отвлекло от нее внимание общества.

Конечно, не обошлось без тех, кого Генри называл

дикими волосатыми феминистками.

Они даже кричали c галерки.

"Что совершенно недопустимо, - говорил Генри.

- Невзирая на смягчающие обстоятельства, Розмари,

ее, несомненно, посадят в тюрьму".

Судья дал ей всего два года и получил нагоняй от органов правопорядка.

Но как сказала Шейла Бланчард:

"Оно того решительно стоило, дорогая.

Поплетет корзины два годика - и начнет жить как человек.

Можно и потерпеть.

Жаль, у меня пистолета нет. Вся надежда на рак простаты".

Я не могу навещать ее часто.

Она же в тюрьме.

А Генри и не знает, что я к ней хожу.

У меня...

...никогда не было лучшей подруги.

С которой говоришь обо всем.

И сама таковой не была, даже в детстве.

Не такой я человек, видимо.

Да и секретов у меня не было.

И детей у меня нет, так что и тут - мимо.

Она в Риссингтоне.

На другом конце Йорка.

Очень современное место, похоже на бизнес-парк.

Или на загородный торговый центр.

"Преступник-ленд".

Она преобразила тюремный сад.

Раньше он был очень практичным: капуста, салат и всё такое.

А она добилась дополнительной подсадки.

Даже грядки перепланировали поразумнее.

Да, это, конечно, не Сиссингхерст,

там слишком ветрено.

Но всё равно намного лучше, чем было.

Она даже хочет открыть его для посетителей.

Но это сложно: тюрьма всё-таки.

Мы с ней садимся на скамейку в саду,

и она мне рассказывает обо всем, к чему он ее...

К чему он ее принуждал.

Она хочет, чтобы я знала. А то вдруг я не захочу

навещать убийцу.

Я говорю: "Что за глупости?"

Но я даже не думала, что люди на такое способны.

Надевал ей мешок на голову...

А они...

...молча стояли и смотрели.

И кстати, не только смотрели.

Один из них имел странную привычку...

Я поняла, какую, раньше, чем она сказала.

Он тихонько насвистывал себе под нос.

Разумеется, многие так делают.

"Вижу, дом убийцы продают, -

сказала мне сегодня утром Шейла Бланчард.

- Табличку поставили. Просят 160".

Я не стала ей говорить,

что вообще-то дом уже продан.

Фрэн сказала, его купили зажиточные индусы.

У них своя сеть магазинов электрики.

Я подумала: "Ну,

опять Марбелья откладывается.

Бедный Генри.

Гольф с Джимми Тарбаком отменяется".

Я часто его разглядываю,

этого в недавнем прошлом созерцателя.

А может быть, и в настоящем, мало ли.

И думаю...

В общем, иногда я думаю:

"Ах ты, темная лошадка".

И иногда я думаю о Фрэн и расстраиваюсь.

Как-то вечером он заметил, что я на него смотрю, и спросил:

"Чего смотрите, девушка?"

Я, разумеется, ответила: "Ничего".

"Ты какая-то задумчивая последнее время", - сказал он.

И похлопал меня по колену.

Я... На самом деле я думала о том,

что все эти годы

он мечтал, чтобы я ползала по дому на четвереньках в голом виде.

Вряд ли это хуже садоводства.

Хотя сейчас мне пришлось бы надевать наколенники, а это уже не то.

Я думаю об ошейнике и поводке.

И о том, что...

...моя семейная жизнь - точно такая же.

Он меня тащит в эту свою Марбелью как на веревке.

Мы так и не решили, как это называть.

Это тоже проблема.

Растения приучили меня к тому, что у всего есть обычное название

и латинское, но в плане секса

Генри не устраивало ни одно.

Если предлагала я.

Он только смущался.

Он не знает, что я ее навещаю.

Я говорю, что хожу в хоспис.

Ее огород становится всё лучше.

Свой лук она отправляет на выставки

и вовсю продает помидоры.

Всё свободное время она - там. Ну как свободное...

Когда мы прощаемся, мне кажется, что в тюрьму возвращаюсь я.

Раз в месяц ее отпускают на полдня.

Мы с ней идем гулять и чем только не занимаемся...

Ходим по садам, конечно же,

по аукционам тоже, по барахолкам...

По старым церквям.

Я ими никогда не интересовалась, но Фрэн знает так много...

Одна, к примеру, стоит посреди поля,

рядом с местом сражения.

Пока мы там сидели, Фрэн мне рассказала

про архитектуру этой церквушки.

И порой мне кажется, что я еще никогда не была так счастлива.

В прошлый раз,

когда мы спускались по ступенькам аббатства Фаунтинс,

она взяла меня за руку.

И даже когда мы оказались внизу,

не отпустила.

Прямо как давным-давно в детстве,

когда я гуляла с мальчиком.

Такой дерзкий поступок,

такой намеренный.

И я подумала:

надо же, я гуляю за ручку с женщиной,

которая убила своего мужа.

А вслух сказала:

"Я знаю, что это".

"Что?" - переспросила она.

Я сказала:

"Это жизнь".

Ей сегодня было нехорошо, мы решили просто посидеть на траве.

Она опять взяла меня за руку.

Через неделю ей надо в Йорк на осмотр.

Я хотела тоже поехать, поболтаться по больнице.

Мало ли, вдруг повезет увидеться.

Но с ней будет надзиратель. Так что не поеду.

Это ее подарок.

Мне еще не приходилось разбивать сад с нуля.

Когда совсем ничего нет.

Пустой каменистый квадрат.

Прямо как на фотографиях "до", но без "после"

в журналах для садоводов или на спортивных площадках.

О лужайке не может быть и речи в такую жару.

И водоснабжение тут продумано так себе.

Хотя Генри сказал, что в гольф-клубе лужайка - безупречная.

А на той неделе он видел Шона Коннери.

В общем, сижу, смотрю, рисую схемы.

"Воспринимай это как задачу, - говорит Генри.

Справишься, не сомневайся, - говорит.

- Я тебя знаю".

Она умерла. Фрэн.

Они далеко не сразу сообразили, в чем дело,

что нас, конечно, не удивило.

Врачи.

Это первое, о чем думаем мы, и последнее, о чем думают они.

И обычно уже поздно.

"Уже ничего нельзя было сделать, миссис Хоррокс".

Перед кончиной она была в хосписе.

Уж там-то я не терялась.

Держала ее за руку.

Целовала пальцы.

А она целовала мои.

Мы обсуждали садоводческий магазин.

"Это наилучший выход", -

сказал Генри.

Мне надо было собирать чемоданы,

а я пошла посидеть немного в оранжерее.

Как всегда.

Он иногда надевает кепку с большим козырьком.

Молодежную.

Дескать, от солнца.

А на днях надел козырьком назад.

Это называется "начало новой жизни".

В округе, наверное, полно преступников.

Грабителей банков, которые застряли тут

и целыми днями играют в гольф.

Всё случилось как в пьесе.

Фрэн его убила и понесла наказание.

Но здесь полно тех, кто избежал наказания.

Хотя жить здесь - это тоже наказание.

В книгах по садоводству пишут про растения, любящие тень.

Дескать, им нравится.

А я не верю, что можно любить тень.

Они, конечно, вполне себе растут и живут в тени, это правда, но если...

Если им дать хоть немного солнца,

они внезапно расцветут.

Я сижу здесь.

Лягушки квакают, сверчки стрекочут,

а Генри...

...насвистывает себе под нос.