Original subtitles

ГОВОРЯЩИЕ ГОЛОВЫ АЛАНА БЕННЕТТА

В РОЛИ ГВЕН - САРА ЛАНКАШИР

ОБЫЧНАЯ ЖЕНЩИНА

АВТОР СЦЕНАРИЯ - АЛАН БЕННЕТТ

РЕЖИССЕР - НИКОЛАС ХАЙТНЕР

Он надел штаны.

"Спасибо тебе, - говорит.

- Больше я никому не рискнул бы показать".

А я такая: "Уж надеюсь, и не показывал".

А он: "Ну, вариантов особо не было. На личном фронте глухо".

Он вернулся из школы грустнее обычного

и сразу потопал к себе наверх, даже не заглянул в холодильник,

и я догадалась: что-то случилось.

Он включил музыку, я гладила, и тут он спускается - босиком,

садится за стол и смотрит на меня.

Что само по себе странно.

И тут он встает и говорит: "Мам, я тебе кое-что покажу,

и больше ты меня без трусов не увидишь".

Он снял штаны, приспустил трусы.

И говорит: "Что это?"

Да ничего такого. Я даже не поняла, о чем он,

пока он не ткнул пальцем в какое-то пятнышко.

Меня тут поразило совсем другое.

Я уж и не помню, когда в последний раз его видела,

но вряд ли ему тогда было больше 12.

А сейчас ему всего 15, но там такое...

Он говорит: "Ты уверена?"

А я ему: "Майкл, это просто пятнышко, зай, ничего страшного".

И попросила его прикрыться.

Он сразу натянул штаны.

И такой: "Папе не говори".

"А зачем мне ему говорить?

Зачем мне о таком ему говорить?"

"И Морин тоже не говори".

"Да щас", - говорю. Это он так вечно отвечает.

"Не хочу, чтоб сестра мусолила тему моих гениталий".

И берет пирог из холодильника.

Я говорю: "Руки помой".

А он: "Ты ж сказала, ничего".

"Ну да, ничего, но руки-то помой".

Мы с ним ездим на аэродром.

Заброшенный.

Может, и зря, но ему же 15, и это слегка незаконно.

Я даже не уверена, что на аэродроме можно,

но технически это не дорога, а он так хочет водить.

Папа не в восторге, но ему терпения его учить не хватает.

Да я сама его чуть не убила.

Там какой-то парень гонял на мотоцикле,

а Майкл чуть его не сбил.

Зацепил.

Ну, тут я виновата. Надо было в зеркало посмотреть.

Мы это парня едва задели, и он тут же умчался,

а я вцепилась в ногу Майкла - так я перепугалась.

Его аж трясло.

Говорит: "Мам, да убери ты руку".

А я говорю: "Надеюсь, он нам краску не поцарапал".

А он такой: "Ты мне сейчас всё поцарапаешь, отцепись уже!"

Короче, он слегка поцарапал нам бампер.

Почти незаметно, и я сказала мужу, что сама была за рулем.

У нас был с собой термос.

И мы сидели на полосе, пили кофе.

Я сказала, скорее прокричала - музыка ведь орет:

"Так вот он какой, семейный досуг?"

Он кивнул. Хотя я не поняла, это было мне или под музыку.

И смотрит в телефон.

А вечером

Морин заметила, что я проверяю бампер.

И такая: "Это что, царапина?"

А Майкл ей: "Не, ты совсем ослепла? И вообще, за рулем была мама".

И подмигнул мне. А я ему в ответ.

То есть не подмигнула, а просто скорчила рожу.

Выглядит он куда старше...

Знаете, я потом поняла,

что не видела мотоцикл, потому что смотрела на руки Майкла.

Думала, что у него руки красивее, чем у меня.

Майкл сказал: "Про Джона Леннона мама помнит

только то, что его застрелили".

Я такая: "Разве?"

"Ну, ты сама так сказала". Морин делала домашку.

"Да че ты паришься, для мисс Маколей сойдет.

Я в том году так и ответил".

"Надо будет - спрошу маму, не тебя".

"А вообще да, я и впрямь так сказала".

"Не думаю, - сказала Морин, - что мисс Маколей любит "Битлз".

Кого еще застрелили?"

"Мартин Лютер Кинг. Помнишь такого? Этот ответ ее точно устроит".

А его светлость говорит и чешет подмышку:

"Это потому что она лесбиянка".

"Да ни фига, - говорит Морин, - у нее парень в Лонсвуде".

"Фига, - возразил Майкл, - не парень, а девушка".

А я им: "Хватит, уймитесь оба!

А то будете делать домашку у себя".

Так бесит, когда он пререкается.

То он ведет себя как взрослый, то как будто ему снова десять лет.

"Ой, прости, милая", - говорит он елейным голосом и гладит ее по руке.

А Морин ему: "Грабли убрал!

Большинство насильников - родственники жертвы.

Лапать меня без спроса - насилие".

"Ой, да не бойся. Никто и не собирался".

"Что?" - "Лапать тебя".

"Тебя тоже никто лапать не будет". "Да что ты?

Да на мне все девушки виснут".

Я заткнула уши и заорала на них.

"Хватит! Тихо!

Перестаньте уже цапаться!"

Они оба заткнулись, и она пошла к себе -

как обычно, вся в слезах.

Я говорю: "Если тебя кто-то лапал..."

Он такой: "В смысле - кто-то? Ты про девушек?

Парню я бы в морду двинул".

Я говорю: "Пообещай, если девушка к тебе пристанет... Ну ты понимаешь...

Ты мне не скажешь".

Он такой: "Ладно, не скажу. А что?"

"Потому что я не хочу знать".

"Да никто ко мне не пристанет". "Пристанет.

От них отбоя не будет".

"Ненавижу такие разговоры", - заявляет он и подрывается к себе.

А тут и Морин спустилась - она подслушивала.

Она такая: "Я тебе скажу".

"Что ты скажешь?"

"Если к нему кто-то пристанет".

Я говорю: "Да не хочу я об этом знать.

Не надо мне ничего рассказывать!

А вот если к тебе пристанут - обязательно расскажи".

"Не пристанут. Я никому не нравлюсь".

А тут и муж вернулся домой, и мы сели ужинать.

Я накрываю на стол, а Майкл говорит:

"А ты сама не будешь?"

"Не, - говорю, - у меня от карри несварение.

Обойдусь сыром и яблоком".

"Нам больше достанется".

Потом я загрузила посудомойку, а муж в гостиной смотрел новости.

И вдруг Майкл говорит:

"Мам, я знаю, в чем дело. Я не маленький. Я всё понимаю".

"Я тебя старше, - ответила я, - и то не понимаю. В чем же дело?"

Он говорит: "У тебя интрижка.

Все признаки налицо. Новая стрижка. Помада".

Я говорю: "Краситься не запрещено законом".

"И ты села на диету". Так смешно.

А он: "Или у тебя уже климакс?"

Я говорю: "Не неси ерунды, какой климакс!

И вообще, что ты знаешь о климаксе?"

Он говорит: "Мы проходили на биологии. Короче, лучше бы он".

"Почему это?"

"Ну, мы с отцом не то чтобы до фига близки,

но мне было бы за него обидно".

Он хотел постирать футболку. Я говорю: "У тебя есть чистые".

Но ему нравится эта.

"Подвинься", - говорит, снимает футболку и кидает в машинку.

"У тебя такая чистая кожа..."

А он: "Мне часто так говорят".

А я такая: "Кто?

Девочки?"

А он: "Ну не парни же".

И спрашивает: "Значит, всё хорошо?" Я говорю: "Да".

"А зачем ты худеешь?"

"Потому что это полезно".

А он говорит: "Ты мне нравишься и такой".

"Какой? Толстой?"

"Нет. Уютной.

Мама Адама похудела. Тихий ужас. Зачем вы вообще это делаете?

А папа что сказал?"

"Он не заметил".

Он закинул руки за голову и смотрел, как я глажу его футболку.

Я отвернулась.

Он такой: "Ты что, смущаешься?" "Да нет", - ответила я.

Он говорит: "Я же не урод, да?" А я ему: "Ты прекрасен".

И он говорит: "Вот бы и другие так думали".

"Кто?"

"Кто-нибудь".

А потом пришла Морин - я забыла погладить ее форму.

Майкл такой: "Вот и на фига ты приперлась?" -

и ушел к себе.

Ему 15. Наверняка он мастурбирует.

Его кровать - как раз через стену от нашей,

но я ничего такого не слышала.

Ничем не пахнет.

Вообще ничем не пахнет.

Его футболки уже несвежие и пахнут им, но...

Они не пахнут.

Не знала, что так бывает.

Я думала, ну знаете,

что у нас иммунитет из-за общих генов.

Я понимаю, как можно влюбиться, например, в пасынка,

в родственников мужа, но не в собственного сына.

Это же против природы.

Я лежу на его кровати, зарывшись носом в его одежду.

Кажется, я аж вгрызлась в его футболку

и тут услышала шаги внизу.

Это Морин вернулась домой пораньше.

В классе изо нашли асбест.

Я успела сложить всю одежду в корзину и уйти к себе, пока она не поднялась.

Она спросила: "А чего у Майкла дверь открыта?"

Я говорю: "Я ставлю стирку. Тебе не надо?"

А она такая: "Ты же вчера стирала.

И почему ты ходишь полуголая?"

"Да просто закинула одежду в стирку, - отвечаю я.

- Тебе чай заварить?"

А вечером я пошла к Луизе.

Она так и курит, так что мы переместились в сад.

Я сказала, что Майкл как-то изменился.

А она такая: "Это просто возраст такой, самый сок. Рикки такой же.

Даже смотреть на него не могу, такой он красавчик".

И рассмеялась, как будто это абсолютно нормально.

Я спросила: "Он в курсе?"

"Что он мне нравится? Конечно. Я ему каждый день говорю".

"И он не против?"

А она: "Нет, он сам всё понял.

Он вышел из ванной, а я так на него посмотрела,

и он спросил: "Ты на меня запала, да?"

А я такая: "Ой, не льсти себе". Но ему это явно польстило".

"Майклу бы не польстило.

Хотя он всё мне рассказывает".

"Нет, лапуль. Далеко не всё".

Я уже пожалела, что рассказала ей.

Она всё так опошлила.

Ни за что ему не скажу.

Но с кем-нибудь мне надо поделиться.

Я не религиозна, но решила сходить на исповедь.

Не очень удачно вышло.

Двери открыла женщина в резиновых перчатках.

Я спросила: "Викарий на месте?"

Она ответила: "Да".

"Можно его увидеть?"

"Не его, а ее, - говорит, - проходите. Я собиралась готовить джем".

Она была не в сутане, и я подумала, может, с женщиной будет проще.

И вот я сажусь и не знаю, с чего начать.

Она говорит: "Чем могу помочь?"

А смотрит на плиту.

"Даже не знаю, как сказать. Дело в моем сыне..."

Она спросила: "Он что-то натворил?"

"Нет, - говорю, - ничего он не натворил.

У вас джем не пригорит?"

А она: "Ягоды надо выварить. Это ежевика.

Как думаете, уже достаточно?" Я говорю: "Без понятия.

Мы джем обычно покупаем.

Всегда хотела такую плиту".

"Да, - говорит, - не плита, а дар небес.

Хотя нельзя так говорить".

"Почему?"

"Я же викарий, - отвечает она, - это богохульство.

Сколько лет вашему сыну?"

"15, но выглядит он старше".

"Ах, да, акселерация.

Кстати говоря. Вы не работали в библиотеке?"

"Работала".

"Жаль, что ушли".

"Ну да, - говорю, - Жаль.

Такое дело...

Я люблю сына".

"Немудрено, он ведь ваш сын".

Я говорю: "Нет, я...

Я в него влюбилась.

Но я ведь обычная женщина".

"В глазах Бога мы все совершенны".

Это мне ничем не помогло, и я сказала:

"Ничего не было. Мы ничего не делали".

Я умолчала, что думала об этом.

"Он даже не в курсе".

"Может быть, - и она глянула на плиту, -

вам стоит ему рассказать".

Я говорю: "Но он не поймет".

"Ой, люди понимают куда больше, чем нам кажется".

Я говорю: "Тут другое. Ему 15".

А она: "Полагаю, бессмысленно вам говорить, что вообще-то это грех?"

А я говорю: "Как там джем?"

"Подумаешь. Это пройдет. Потерпите.

Вы растили его, живете с ним в одном доме.

Кстати, у вас есть муж?"

"Да", - ответила я.

А она: "Когда живешь с кем-то под одной крышей,

возникает своеобразный иммунитет от других членов семьи,

и обычно близкие родственники не влюбляются друг в друга.

Но ваш иммунитет почему-то пропал. Как думаете, в чем причина?"

Я знала, с чего всё началось, но не хотела ей говорить.

А она продолжает: "Ваш муж в курсе?" Я говорю: "Нет".

"Вам не кажется, что стоит с ним поделиться?"

"Поделиться? Нет. Удачи с джемом".

А потом я пошла в церковь.

Мне кажется...

Кажется, что я не имею права на эту...

Ну, страсть.

Возвышенную.

Шекспировскую.

Как-то к нам в библиотеку заходил мужчина, он сказал:

"Любовь преображает, и даже обычные люди могут стать..."

Вроде он сказал "героями".

Но я обычная женщина.

Из головы не идет.

Ему 15.

15!

Когда он стал таким проницательным? В кого он такой?

Не в меня. И не в отца.

Это всё биология? Маловероятно.

Но так уж вышло.

Хотя ничего такого не вышло.

Адам заходил.

Они наверху играли в компьютер.

Морин, как обычно, подслушивала, пошла ко мне и сказала,

что они смотрят порно.

Я ответила, что это не ее дело. И вообще, это возраст такой.

Когда они спустились, я сделала им французских тостов.

А Морин такая: "Красивая еда возбуждает аппетит".

Майкл и ухом не повел, только огрызнулся: "Отвянь".

А вот Адам - единственный ребенок, у него нет сестер,

он сразу вспыхнул и говорит: "Мы ничего не делали, миссис Феддер".

Майкл буркнул, чтоб он не обращал внимания.

А вечером Майкл сказал:

"Ты классная, мам".

Я говорю: "С чего это вдруг?"

"Ты не паришься, - ответил он.

- Хотя мы ничего не смотрели, просто Адам принес новую игру.

А ты такая крутая, тебя ничем не пронять.

А Адам так смутился".

Я говорю: "Да что в этом такого, ты всё это видел".

А он такой: "Ну...

Не совсем всё".

И он так на меня посмотрел... А я подумала:

"Он понял".

Я говорю: "Ну да, не всё.

И я кое-что хотела тебе сказать".

Он говорит: "Слушаю. Я тоже кое-что хотел сказать".

Он накрыл своей рукой мою

и не убирал ее.

И тут, конечно же, его папа вернулся с работы,

и он сразу же одернул свою руку, как будто его ошпарило.

Он тоже это чувствует.

Муж не заметил, но мы должны быть крайне осторожны.

Но я так счастлива.

Даже не верится.

Я думала, у нас это взаимно, иначе бы промолчала.

Я спросила: "Что ты вчера хотел мне рассказать?

Я же тебе сказала, что хотела". "Да уж, сказала".

"Но ты тоже что-то хотел сказать".

"А, у меня девушка появилась. Но какая теперь разница".

Сказал, что до сих пор не может это переварить.

"Под словом "люблю"

ты же не имеешь в виду "хочу"?"

Надо было сказать: "Нет, нет.

Ты что, ничего такого".

А я сказала: "Ну, такое дело..."

"Какое такое?!

Ты что, спятила?! Ты моя мама!"

И он бежит к дверям, и его рвет на крыльце.

Возвращается и говорит:

"Это же противозаконно. И один из немногих грехов".

Я говорю: "Любовь не противозаконна".

И он толкнул меня, очень сильно,

я упала на больное колено.

И спросил: "Ты цела?"

Цела.

И он такой: "Господи".

Он меня поднял, но ему было неприятно меня касаться.

Он так скривился и...

...отпрянул, как будто я какая-то мерзость,

хотя, может, он и прав.

Я чудовище.

Безгрешный отец возвращается с работы, но ему ни о чем не говорят.

Грешная мать не смеет,

а предмет ее страсти не знает как.

В итоге ему всё рассказала Морин.

И так легко...

Мы сидели на кухне, и она сказала:

"Ну, я сразу поняла".

А Майкл говорит: "Мы были нормальной семьей,

что с нами стало?"

А Морин ему: "По-моему, это так занятно".

И дома вдруг стало так тихо.

Знала бы, куда всё зайдет...

Зато я не в психушке и если захочу - хоть завтра выпишусь,

но для меня сейчас что больница, что психушка...

Муж меня навещает.

Поначалу так волновался.

И Морин каждый день приходит.

Садится у изножья, делает свою домашку.

Знаете, я даже сильнее ее полюбила.

Да и она больше не ревнует к Майклу, ведь он сюда не ходит.

Это всё мозгоправ виновата.

Ее зовут Марни.

Она врач, но халат не носит.

Обычная одежда, кудрявые волосы...

Потому что именно из-за нее я сюда и попала.

Я сидела на таблетках - такая стыдоба, зато они помогали.

Но у Марни пунктик насчет целей.

Выздоровление - это долгий путь и всё такое.

И первый шаг на пути к нему -

разрешить девушке Майкла у нас ночевать.

Я не хотела. Как и Майкл, кстати говоря.

Мы почти не говорим. Он сказал отцу, что еще слишком рано

и всё равно они ничем не будут заниматься.

Его комната - по соседству с нашей!

Мне увеличили дозу снотворного, но, видимо, оно не сработало,

и муж тоже не спал, хотя и не подавал виду.

В общем, они всю ночь там резвились, хотя сказали, что не будут, и...

Дальше я плохо помню.

Наверное, посреди ночи я встала,

почему-то взяла фен и начала им колотить по двери.

Она была заперта, иначе бы я к нему, разумеется, зашла.

Судя по всему, я кричала: "Хватит! Хватит!"

А фен сломался прямо в руках, и я порезалась.

Всю дверь залило кровью.

Муж с Майклом орали друг на друга.

Майкл в чем мать родила.

А Морин стояла в дверях и всё это слушала.

"Ну и семейка", - сказала она.

В общем, она сообразила вызвать скорую.

Оказывается, я порезала сухожилие, меня заштопали

и направили сюда на обследование.

На обследовании много говорили - со мной, не я.

Мужу тяжело, но он, слава богу, держится.

Врач сказал, нам надо научиться выражать свои чувства.

Марни говорит, если бы мы больше общались, до этого бы не дошло.

Майклу сказали, что это душевная болезнь,

и ему это уже не кажется таким уж ужасным.

Не таким уж ненормальным.

А мне вот нет, я-то помню, с чего всё началось,

и тот милый врач-индус сказал, это лишь реакция на триггер.

Триггерище.

Луиза заходила.

Тоже винит мозгоправа. Мол, куча женщин через это проходит.

Адам говорил с Майклом. Тот вроде бы понимает. Но нет.

И не поймет, пока сам не влюбится в того, в кого нельзя.

Я тут очень много думаю.

Когда мне подберут таблетки, меня выпишут домой.

Снова будем жить под одной крышей.

Мы с Майклом никогда не остаемся наедине в одной комнате.

Нет, врач не против. Он против.

Ему так проще.

Поэтому с нами всегда либо муж, либо Морин.

Не знаю уж, что ей такого наговорили, но она от меня не отлипает.

Говорит: "Я тебя не брошу, мам.

Ты таблетки приняла?"

Я спросила Марни, как они работают.

Она говорит: "Самое главное - они помогут вернуть ваши инстинкты,

чтобы внутри семьи установилась нормальная связь.

Ваш материнский инстинкт почему-то сбоит,

и вы видите в нем не сына, а просто парня".

Я спросила: "Ему тоже придется их пить?"

А она такая: "Нет.

Он всегда видел в вас лишь родственника".

После школы он зашел ко мне, конечно же, с Морин.

Сел подальше, как будто я заразная.

Я сказала: "Я на таблетках. Можешь взять меня за руку".

Но он не стал.

Он сказал: "Мам, не начинай". Я говорю: "Я не начинаю.

Говорю же, я на таблетках.

И теперь я вас просто люблю".

"И папу тоже", - сказала Морин.

Взяла меня за руку.

"Будем нормальной семьей".

Майкл встал. Сказал: "Целовать не буду".

А я говорю: "Ну хватит уже, я же сказала, я ничего не чувствую".

Он ответил: "Не хочу рисковать", - и просто вышел.

Муж боится, что я покончу с собой.

Он сказал: "Пообещай, что не будешь делать глупостей".

А я говорю: "Когда я делала глупости? Не считая этой".

В общем, нам всем надо...

...оставить это всё в прошлом.

Жить дальше.

Но даже на таблетках я не хочу забывать -

и не забуду.

Один из врачей сказал:

"Такой милой даме, как вы, не пристало думать такие пошлости и гадости".

А я думала.

И думаю.

И чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь...

Я обычная женщина.