Original subtitles

ГОВОРЯЩИЕ ГОЛОВЫ АЛАНА БЕННЕТТА

В РОЛИ СЬЮЗЕН - ЛЕСЛИ МЭНВИЛЛ

ЛОЖЕ СРЕДЬ ЧЕЧЕВИЦЫ

АВТОР СЦЕНАРИЯ - АЛАН БЕННЕТТ

РЕЖИССЕР - НИКОЛАС ХАЙТНЕР

С Джеффри сложно.

Но хорошо, что я вышла не за Иисуса.

Сегодня утром в церкви читали про бдения в Гефсиманском саду,

когда Иисус молился, а апостолы постоянно засыпали.

Он разбудил их и сказал:

"Так ли не могли вы один час бодрствовать со Мною?"

Как моя мать.

Сегодня утром я проспала,

накинула кардиган и прибежала, когда все уже вставали.

Это было святое причастие,

и там было много военных,

и минусовая температура в приделе, несомненно, добавляла очарования.

Джеффри начал с извинения за то, что не смог разморозить церковь.

Сдержанный смешок.

"У мистера Медликотта лишай, -

объяснил Джеффри, - и, как известно,

он постоянно отказывается посвятить нас, простых смертных,

в таинство бойлера".

Беспомощный смех.

Миссис Белчер прочла отрывок. Мистер Белчер собрал пожертвования.

"Важный день для вас", - сказала я им позже.

Проповедь была про секс.

И я даже не уснула, хотя и слышала ее раньше.

"Брак дает добро на секс", - вот ее главная мысль.

"И пускай это далеко не панацея от всех болезней..."

Можно и повторить.

"...тем не менее секс - это высшая радость супругов

и символ отношений между нами и Богом.

Итак, - сделал вывод Джеффри, - когда мы кладем деньги на тарелку,

это символ того, как мы предлагаем Богу

всё в нашей жизни, и это включает секс".

Я нашла только десять пенни.

Пока я думала о проповеди во время гимна,

меня кольнуло сочувствием к божеству, которому преподносят секс.

Невеселый это подарок - редкие и сухие совокупления,

что происходят между нами с Джеффри.

Или ужасные столкновения,

что, предположительно, еще случаются между Белчерами.

Не говоря о той стыдливой возне,

что происходит между мисс Бадд и мисс Бэнток.

"Всё в порядке, если посвящать это Богу, Элис".

"Ну, как скажешь, Полин".

Потрясающие сцены у церковной двери.

Джеффри только что объявил, что после Пасхи к нам приедет епископ,

и фан-клуб тут же забегал кругами.

Мисс Фробишер даже посмела сжать мой локоть.

А тем временем Джеффри стоял там,

и ветер раздувал его стихарь и ерошил волосы,

что в справочнике Рипонской епархии

именуют "его мальчишеская миловидность".

Я помогла убрать книги,

а он выкинул свой прием "под этой сутаной я - лишь человек,

такой же, как другие".

"Какой живчик, -

сказала миссис Белчер, - придает приходу известности".

"Всё верно, - пробормотала миссис Шрабсол, поглядывая на меня.

- Его нужно холить и лелеять".

Мы вернулись - и я взлелеяла его куриными крылышками в тунцовом соусе.

Он сказал: "А неплохо вышло". Я спросила: "Крылышки?"

Он сказал: "Моя проповедь.

Я попал не в бровь, а в глаз".

А потом он накрыл ладонью мою руку,

надеясь, что, попав в один глаз, он попадет и во второй.

Но я сказала, что похожу по округе с приходским журналом.

"Умница, - сказал он.

- А я займусь своими документами".

На дорогах пробки - воскресный день.

Семьи выходят на улицу.

С колясками, с собакой на поводке.

Живут.

Господь Всемогущий, кому открыты наши сердца

и от кого нет никаких тайн,

очисти мысли сердец наших вдохновением Духа Святого,

чтобы мы могли любить Тебя

и достойно восхвалять Твое славное имя.

А не проводить воскресенья,

стоя в кармане на кольцевой и думая, что случилось с нашими жизнями.

Когда я вернулась, Джеффри уходил на вечерню, звал с собой.

Когда я сказала нет, он сказал: "Правда?

Тогда я притворюсь, что у тебя болит голова".

Зачем?

Одна из неразрешимых тайн жизни и неразрешимых тайн моей жизни -

почему жена викария вообще должна ходить в церковь?

Жене адвоката не надо ходить в суд,

жена актера не ходит на все выступления,

так почему я всегда должна быть на виду?

Это не говоря о более важном: веришь ли ты в Бога вообще?

Предполагается, что жена викария точно верит,

вот только этот вопрос никогда не поднимался.

С Джеффри - уж точно.

Разумеется, я понимаю почему.

При взгляде на меня -

прическу,

плоскую грудь, бледную улыбку -

вы подумаете, я в самый раз для Бога.

Может, так и есть. Я бы хотела, чтобы меня спросили, вот и всё.

Не то чтоб это имело значение...

Пока ты ведешь благотворительную распродажу,

ты можешь верить во что хочешь.

Возможно, Джеффри и сам не верит в Бога.

Я всегда хотела его спросить,

но вопрос Бога никогда не поднимался.

"Джеффри", - сказала бы я.

"Да, Сьюзен?"

"Ты правда веришь в Бога?

Ну...

Карты на стол, ты ведь на самом деле не веришь?

Бог - это работа, как и любая другая. Надо зарабатывать на хлеб с маслом".

Но нет.

Ни слова.

Эта тема никогда не обсуждалась.

Когда он ушел, я поняла, что у нас кончилось шерри,

так что я пошла в винный магазин. Меня обслужила женщина. Неулыбчивая.

Не знаю почему.

Я потратилась.

Мы обсуждали рукоположение женщин.

Епископ спросил, что я думаю.

"Должны ли женщины отправлять служение?"

"Пока речь не обо мне, - хотела ответить я, -

пусть хоть ученая горилла".

"О да, - ляпнул Джеффри, - Сьюзен только за.

Она умнее меня, да, дорогая?"

"Кому еще капусты?" - спросила я.

Он слишком молод для епископа,

но был выдающимся спортсменом в университете,

так что это всё объясняет.

Бокс или регби.

В любом случае сломанный нос.

Один из тех, для кого "христианство - это здравый смысл".

Его хобби - это укладка кирпича,

а ко мне всю дорогу обращался "миссис викарий".

Захотел пива к обеду, и Джеффри тоже попросил,

так что вино осталось мне.

Конечно, Джеффри так и стелется перед ним,

ведь ходят слухи, что он ищет себе нового архидьякона.

Спросил Джеффа, насколько я участлива.

Вот прямо так и сказал.

"Насколько участлива миссис викарий?"

Мистер викарий тут же принялся перечислять мои достижения

и обозревать мой изнурительный график.

Как выяснилось, свой обычный день я начинаю,

меняя колесо на "Фиесте",

потом спешу к постели умирающего пенсионера,

после чего занимаюсь алтарными цветами

и оделяю различных прихожан теплом и благодарностью.

А заканчиваю столь волнующее утро, развозя обеды престарелым.

"Каким-то образом - что для меня просто чудо, - сказал Джеффри, -

умудряясь в перерыве состряпать вкуснейший обед".

Чудо почему-то шло вразрез

с расплывшейся лазаньей, к которой мы и приступили.

"Дамы, - сказал епископ, -

что бы мы без них делали?"

Катастрофа разразилась на консервированных персиках.

Кувшин, куда я слила сгущенное молоко, перевернулся -

видимо, по моей вине.

Джеффри, которому по долгу службы положено подставлять вторую щеку,

клялся, что задел его локтем,

а его преосвященство - и он туда же -

утверждал, что его обливают сгущенкой практически каждый день.

И всё же...

Когда я принесла полотенце и почистила его гетры,

то увидела, как он странно на меня смотрит.

И вот опять - Мария Магдалина и крем "Нивея".

После обеда Джеффри должен был показать епископу приход,

но пока мы пили растворимый кофе, он хлопнул себя по лбу,

потому что внезапно вспомнил, что ему надо в Китли -

благословлять паровой двигатель.

Мы загружали посудомойку, и я спросила Джеффри, как прошло.

Он не знал.

"Скрестим пальцы", - сказала я.

"Я думаю, мы можем заняться более конструктивными делами", -

решительно сказал он.

И пошел латать автомобильную камеру.

А я присела на диван.

Когда я задремала,

мне пришло в голову, что под конструктивным

он имеет в виду молитву.

Проснувшись, я нашла записку от Джеффри.

"Пошел беседовать с методистками. Иди спать".

Я не хотела спать.

И у нас всё равно кончалось шерри, так что я поехала в Лидс.

Я перестала ходить на угол,

потому что немного им задолжала,

а она всегда такая грубая.

Я нашла рядом с больницей один индийский магазинчик.

Газетный киоск, но там продаются напитки -

да и, в общем-то, всё что угодно.

Работают до ночи,

включая воскресенье, - идеально.

Его зовут Рамеш.

Я зову его "мистер Рамеш".

Возможно,

Рамеш - это его имя, а не фамилия.

Не крещеное имя, разумеется.

Я была там раз или два,

но на этот раз он усадил меня на мешок в подсобке и заговорил.

Там была статуэтка бога на стене.

Просто бога, не того самого. Не с большой буквы.

Видимо, одного из нескольких тысяч.

"Один в поле не воин", - сказала я,

но он не понял.

Выглядел явно веселее, чем Иисус.

Он показал изображения других богов, всяких разных.

Я сказала:

"Похоже, она очень занята.

Это йога?"

Он сказал: "Ну, это помогает".

Он и сам такой спортивный. И еще женатый,

только жену к нам не пустили.

Он тоже зовет меня "миссис викарий",

только по-другому.

У него красивые зубы.

Давным-давно я спланировала себе жизнь.

Или половину как минимум.

Насчет первой я не была уверена,

но к 50 годам я собиралась превратиться в чудесную женщину.

Жену врача или жену архитектора.

Председателя приходского совета,

столп женского института.

Мудрую, остроумную и седовласую старую леди,

которая всегда стоит на ногах,

пока однажды,

в 80 лет,

не выйдет из окружной библиотеки,

не упадет под весом своей назидательной книги,

сломает бедро и умрет с миром,

сдержанно и без шума,

в сельской больнице под снежным покровом.

А выходя с ее похорон на деревенском погосте в ясный зимний день,

люди бы говорили:

"Что ж... Она была чудесной женщиной".

Поскольку цель была серьезная, ей надо было заняться.

Я принялась осваивать навыки, нужные для ее достижения.

Как варить варенье,

чтобы оно, достигнув точки кипения, ложилось пленкой на ложку.

Как испечь торт "Виктория" так, чтобы прямо слюнки текли.

Как планировать, выполнять и проводить успешные ярмарки.

Всё оружие в арсенале любой правильной англиканки.

Но я так ничему и не научилась.

Даже цветы расставляю по-дурацки.

Я посещала столько уроков, что должна была докторскую защитить,

но мои усилия художественны настолько же,

насколько трости на стойке для зонтиков.

Всё дело в характере.

У меня его нет.

Если вы думаете, что сквош соревновательный - займитесь цветами.

Вчера утром была очередь мисс Фробишер

и миссис Белчер украшать боковые нефы,

а мы вместе с миссис Шрабсол занялись алтарем и лекторием.

И где-то в девять утра я бродила по церкви с потрепанными хризантемами.

Казалось, их срочно надо напоить,

так что я пошла в ризницу и достала парочку ваз из шкафа,

где Джеффри держит вино для причастия.

Когда я вернулась, миссис Ш стояла у алтаря, принимаясь за работу.

Я сказала: "Я думала, алтарь украшаю я".

Она сказала: "Нет.

Думаю, миссис Белчер подтвердит.

Я украшаю алтарь.

А вы украшаете лекторий. А что? - она мило улыбнулась.

- У вас есть предпочтения?"

Я предпочла бы затолкать мои хризантемы ей в нос,

но продемонстрировала христианское терпение

и сунула их в вазу у лектория.

В лучших традициях моих цветочных украшений

они были похожи на шесты для вигвама,

так что я пошла вымаливать помощи у миссис Белчер.

"Вам это надо?" - спросила я, выуживая заплесневелый папоротник.

"Разумеется, да.

Мне нужна вся моя таволга. Она всё уплотняет".

Я пошла посмотреть, нет ли у мисс Фробишер какой-нибудь зелени,

но она делала что-то японское

в вазе, похожей на пробирку, наполовину заполненной гравием,

куда она пихала одинокую гвоздику.

И я отошла в ризницу, чтобы...

...успокоить расшатанные нервы.

Когда я вышла,

готовая возиться с хризантемами,

миссис Шрабсол уже закончила

и пригласила остальных к алтарю,

полюбоваться на ее работу. Я подошла и посмотрела.

Что ж...

Всё было коричневым.

Листья бука, ворсянка, трава - в таком направлении.

Миссис Шрабсол сказала:

"Называется "Лесной шепот".

За это я в том году получила "очень похвально" в Харрогите.

Что скажете?"

Герт и Дэйзи, конечно, онемели от восхищения,

но когда я на пробу предложила улучшить композицию,

убрав всякий мусор вокруг, она спросила: "Какой мусор?"

Я сказала: "Все эти желуди, шишки и всё такое.

Зачем тут каштан?" Она сказала: "Оставьте.

Это опорная точка всей композиции".

Я спросила: "Опорная?"

"Когда член жюри комментировал мою композицию,

он отдельно коснулся этого намека на лесную подстилку".

Я сказала: "Миссис Шрабсол,

это алтарь святого Михаила и всех ангелов, это не "Ветер в ивах".

Миссис Белчер сказала:

"Я думаю, вам надо присесть".

Я сказала: "Я не хочу садиться".

Я сказала: "Превращать алтарь в декорацию из "Бэмби" -

это прекрасно,

но не забывайте, что для викария алтарь - рабочая поверхность.

Более того, - добавила я, -

если в молитве викарий опустится на колени -

а раз это алтарь, он имеет такую привычку,

то, скорее всего, получит ворсянкой в глаз.

Это не цветочная композиция, а угроза для здоровья, мина-ловушка.

На самом деле, - сказала я в минуту высшего вдохновения, -

ее надо назвать "Цветоугроза".

Позвольте продемонстрировать".

И я начала опускаться на колени,

доказывая, насколько смертельна ее "лесная подстилка".

Только, наверное, поскользнулась,

потому что потом поняла, что качусь по алтарной лестнице и падаю,

ударяясь головой о перила.

Миссис Шрабсол, помимо всех иных известных организаций,

работала в скорой больницы Святого Иоанна

и велела меня не поднимать,

а миссис Белчер хотела усадить меня на стул.

"Если оставить лежать, - сказала миссис Белчер, -

человек захлебнется рвотой. Так всегда бывает, Вероника".

"Лишь тогда, Мюриэль, - сказала миссис Шрабсол, -

когда их тошнит. А ее не стошнило".

"Нет, - сказала я, - но стошнит,

если я и дальше буду слушать этот вздор".

И я начала вставать.

"Это кровь?" - спросила миссис Белчер, указывая на мою голову.

"Что ж, - сказала миссис Шрабсол,

не желая соглашаться с миссис Би на любую тему,

затрагивающую медицину, - наверное, это возможно.

Нам нужен горячий сладкий чай".

"Я думала, эту теорию опровергли", - сказала миссис Белчер.

Опровергли или нет,

мисс Фробишер стрелой помчалась искать

чайный пакетик и, как стало известно,

обзванивать всех и каждого в попытке найти Джеффри.

А он был в Йорке -

принимал участие в обычной межцерковной конференции

о роли церкви в ранее незатронутой отрасли жизни.

Возможно, в центральном отоплении под полом.

Он примчался домой, думая, что я на пороге смерти,

но обнаружил, что нет,

и не придумал ничего конструктивнее, чем предложить мне вздремнуть.

Это позволило фан-клубу вторгнуться в дом священника,

бесконечно заваривать чай, и делать обед викарию,

и, как он сказал, ужасно его баловать.

А еще это им позволило провести тщательный досмотр

всех дел по хозяйству - и отсутствия таковых.

"Где она держит дьюраглит, викарий?"

Все прекрасно провели время.

Тем временем Эмили Бронте лежала на диване в полудреме.

Я очнулась, услышав слова Джеффри:

"Миссис Шрабсол уходит, дорогая".

Я не встала.

Даже глаза не открыла.

Только махнула рукой:

"До свидания, миссис Шрабсол".

Только...

Если подумать, я ведь снова отключилась,

так что, кажется, я сказала: "До свидания, миссис Шрапнель".

Хотя хотела сказать иначе.

Шрап-дно.

Когда я проснулась, уже стемнело

и Джеффри не было.

Я ничего не нашла в шкафу, так что взяла машину и поехала в Лидс.

Посидела немного в магазине, помолчала.

А потом мне стало дурно.

И мистер Рамеш пустил меня

в подсобку, разрешил прилечь.

Наверное, я задремала,

потому что, когда проснулась,

мистер Рамеш вошел

и начал снимать одежду.

Я сказала:

"Что вы делаете?

А как же магазин?"

Он сказал:

"Не беспокойтесь за магазин. Я его закрыл".

Я сказала: "Сейчас девять. Вы работаете до одиннадцати".

"Сегодня - нет," - сказал он.

Я спросила: "А сегодня что?"

Он сказал: "Один шанс на миллион.

Так только в кино бывает.

Пожалуйста, может, вы разденетесь?"

И я разделась.

Вы ведь никогда не видели, как Иисус улыбается?

Однажды я сказала об этом Джеффри.

"Тонко подмечено, Сьюзен", -

ответил он, и я пожалела, что вообще об этом заговорила.

Он сказал, что я должна думать, будто Господь улыбается в душе,

ведь, по словам Джеффри, раз уж Иисус родился человеком,

то Он улыбался, смеялся и прочее, как и остальные люди.

"Думаешь, он ухмылялся?" - спросила я.

И тут Джеффри внезапно вспомнил,

что у кого-то похороны через пять минут, и быстро вышел.

А если Иисус и впрямь человек,

то лучше бы это чаще показывали в иллюстрациях.

Вчера я сидела в церкви, мучимая этим вопросом,

и мне пришло в голову, что с Джеффри, наверное, что-то случилось.

Служба давно должна была начаться, а он еще был в ризнице.

Мистер Блэнд играл что-то воодушевляющее на органе,

а мисс Фробишер,

никогда не упускающая возможности,

плюхнулась на колени, вознося спонтанную безмолвную молитву.

Миссис Шрабсол углубилась в созерцание алтаря,

еще украшенного "лесным шепотом",

с побегом плюща на кресте - вдохновляющим финальным штрихом.

"Арнольд, - сказала миссис Белчер, -

похоже, у нас какая-то задержка".

И тут внезапно фан-клуб поднялся по боевой тревоге.

Она просто подняла его на ноги,

когда я вошла первой, сунулась туда - узнать в чем дело.

А его преподобие стоял

с бледным лицом, открытыми шкафами и практически в слезах.

И спросил: "Ты его видела?"

Я спросила: "Что?"

Он сказал: "Вино. Вино для причастия. Оно пропало".

Я сказала: "Ну, это не трагедия", -

и предложила съездить за каким-нибудь обычным.

Джеффри сказал: "Там закрыто.

И потом, как это будет выглядеть?"

Я сказала: "Как будто у нас кончилось вино для причастия".

Он сказал: "Не кончилось.

В пятницу тут была целая бутылка. Ее кто-то выпил".

Я чуть было не сказала, что если Иисус весь из себя такой,

так почему бы не использовать воду из-под крана?

И тут я вдруг вспомнила,

что мистер Блэнд держит в шкафу бутылочку микстуры от кашля,

если вдруг кто-то из хористов заперхает.

От мысли восславить Тайную вечерю "Бенилином"

у Джеффри случился настоящий нервный срыв.

Но, как я сказала, она красная, сладкая и никто ничего не заметит.

И не заметили.

Я видела, как мистер Белчер задумчиво облизывал губы,

когда шел от алтаря, но на этом всё.

"А отчего задержка?" - спросила миссис Шрабсол.

"Да так, - сказала я, -

легкий приступ икоты".

Я в кои-то веки была довольна собой,

но Джеффри - явно нет

и за весь день не проронил ни слова.

Так что я пропустила вечерню

и поехала в Лидс.

Мистер Рамеш, очевидно, ожидал меня,

потому что наверху

в кладовке была расстелена постель.

Я поднялась первой и вошла.

Там пахло пряностями,

стояли мешки риса и всякое такое.

И, лежа в кровати,

я могла вытянуть руку и чувствовать,

как сквозь пальцы сыплется чечевица.

Когда он поднялся, он был одет как подобает.

Длинная белая рубашка,

пояс, всё такое.

Набедренная повязка. Всё чистейшее.

Как у Иисуса.

Только не Его.

Пока он раздевался,

я думала, как они там на вечерне

и как Джеффри молится

со своими любимыми паузами,

давая время всем осознать каждую фразу.

И фан-клуб заглатывает наживку,

думая, что они любят Бога,

хотя на самом деле любят Джеффри.

Освети нашу тьму, умоляем Тебя, Господи,

и милосердием Твоим

защити нас от всех угроз и опасностей ночи.

Как мистер Рамеш...

26 лет,

красивые ноги,

каждое утро плавает в банях на Меррион-стрит

и играет в хоккей за Хорсфорт.

Я спросила, посвящают ли они свой секс богу.

Ему было не очень интересно.

Но у них,

насколько я поняла,

секс - это всё равно часть бога.

И я понимаю почему.

Я впервые поняла по-настоящему, почему с ним все носятся,

лежа среди чечевицы

на второе воскресенье после Троицы.

Я поехала в церковь и зашла в ризницу.

Он поставил замок на дверь шкафа.

Я встала и сказала: "Меня зовут Сьюзен.

Я - жена викария

и алкоголичка".

И рассказала свою историю.

Ну, хотя бы какую-то часть.

"Не смягчай ничего, - сказала Клем, мой куратор.

- Ты никого не шокируешь, поверь мне, милая,

мы все там были".

Но про мистера Рамеша я им не сказала,

ведь там-то они не были.

"Послушайте, народ, я так напилась,

что переспала с индусом-бакалейщиком.

Да,

и вы не поверите.

Мне понравилось.

Всё до последней минуты".

"Боже ты мой.

Эта женщина настолько напилась!"

И я не упомянула мистера Рамеша,

который однажды,

на день святых Симона и Иуды -

вечерня с хором в шесть, дневная служба в обычный час, -

накрасил глаза,

повязал колокольчики на лодыжки

и голый, за исключением пояска,

танцевал в подсобке магазина...

...с тамбурином.

"Ну,

и как ты попала к нам?" - спросили они.

"Мой муж, - сказала я, - викарий. Он меня убедил".

Но я солгала.

Это был не мой муж.

Это был мистер Рамеш.

Чрезвычайно...

...деликатный и вежливый мистер Рамеш,

который воскресным вечером

повернул ко мне встревоженное лицо с пышными усами

и спросил, можно ли ему взять быка за рога и спросить,

является ли опьянение предпосылкой к сексуальной связи

или так происходит, только когда я ложусь в постель с ним.

Прекрасный мистер Рамеш.

26 лет, с чудесными ногами.

Только ли с ним я должна быть нетрезва?

Или возможно, спросило это...

...стройное, безупречное и встревоженное создание,

возможно, это из-за цвета его кожи?

Потому что если нет,

он бы высказал предположение,

что трезвой

было бы даже приятнее.

Так что лавры внезапного озарения отходят к мистеру Рамешу,

чье имя, как оказалось, тоже Рамеш.

Рамеш Рамеш,

член общинного совета

и торговой федерации Лидса.

Но я этого не сказала.

На самом деле, я вообще ничего не сказала.

Но когда Джеффри стало понятно - а до этого прошло три недели,

что миссис викарий наконец-то ушла в завязку - кому достались все лавры?

Ни одному из веселых божков мистера Рамеша.

О нет.

Высший балл достался дружку Джеффри -

божеству, пути которого, как известно, неисповедимы.

И теперь всё изменилось.

Я тут же стала новой женщиной, а Джеффри - новым мужчиной.

И он упоминал об этом под любым предлогом.

"Моя жена - алкоголичка, знаете ли.

О да.

Это весьма непросто для меня и для паствы как нашей семьи".

Я уже не была ложкой дегтя в бочке меда, а стала предметом его гордости.

Он говорил об этом на проповеди об ответах на молитвы,

рассказав, что они с фан-клубом устраивают междусобойчики,

где молятся о том, что он называет "моей проблемой".

Фактически от одной мысли об этом я тут же снова схватилась за херес.

Разумеется, фанаты, и не мечтавшие, что на их молитвы ответят,

пришли в ярость.

Они думают, что это нас сблизило.

Джеффри тоже так думает.

На той неделе

мы были на унылой епархиальной пирушке,

и я стояла, вцепившись в бокал с грейпфрутовым соком,

пока Джеффри изливался перед бородатым клириком.

Внезапно он схватил меня за руку.

"Мы ответили любовью!" - вскричал он,

как будто любовь -

это универсальный антибиотик,

хотя в представлении Джеффри так и есть.

И так далее, без устали и без остановок.

Я сказала Джеффри,

что иногда в клубе анонимных алкоголиков

рассказываю историю о тех цветах.

В итоге он начал рассказывать об этом в епархии.

В первый раз - на конференции лояльной паствы.

Взрывы сердечного, раскрепощенного, заботливого смеха.

Теперь он добавил новый нюанс

и рассказывает историю будто о какой-то прихожанке,

а в финале говорит:

"Друзья, я хочу вам кое-что сказать".

И все молчат.

"Этой пьяной украшательницей

была моя жена".

Молчание.

А потом...

...аплодисменты.

Потрясающе.

Я вижу, как молодые преуспевающие пасторы

украдкой бросают на меня взгляды и наверняка думают:

почему им не хватило ума жениться на алкоголичке

или еще лучше - на наркоманке?

Проблемные жены, которых можно привести к спасению,

прямо здесь, у вас на пороге. Ведь Джеффри было не остановить.

С криками "Прошли огонь и воду!"

и "Блестяще выдержали испытание!"

он хватает меня за руку на публике - нет, потрясает ей.

"Мы команда!" - кричит он.

Явно станет окружным деканом, и это только начало.

Как говорит епископ:

"Именно такой человек должен войти в состав суда.

Обладающий искушенным состраданием,

тот, кто познал жизнь.

Тот, - и так говорит епископ, - тот, кто это пережил".

Мистер Рамеш

продал свой магазин.

Он вернулся в Индию за своей женой.

Я съездила туда в воскресенье.

Там на окне один мальчик писал "под новым руководством"

и внизу что-то на хинди.

Он думает, что мистер Рамеш получит другой магазин,

только в Престоне.

А они так делают.

Строят что-то, обеспечивают процветание,

а потом идут дальше.

Это хорошо.

Нам тоже нужно быть такими -

более...

...предприимчивыми.

Группа встречается дважды в неделю,

и я хожу.

Религиозно.

Так всё и получается.

Только имена другие.

Фрэнки и Стив, Сюзи и Клем.

Но это снова те же мисс Фробишер и миссис Шрабсол.

Никогда не любила ходить в церковь, а в итоге...

...хожу в две.

Джеффри назвал бы это чудесным таинством божьим.

Я зову плохим вкусом, и я бы с собакой так не поступила.

Но именно этого о Боге никто не говорит.

У Него совершенно нет вкуса.