Original subtitles

ГОВОРЯЩИЕ ГОЛОВЫ АЛАНА БЕННЕТТА

В РОЛИ ГРЭМА - МАРТИН ФРИМЕН

БИТАЯ САХАРНИЦА

АВТОР СЦЕНАРИЯ - АЛАН БЕННЕТТ

РЕЖИССЕР - ДЖЕРЕМИ ХЕРРИН

Утром, когда я принес ей чаю, она сказала:

"Грэм, я очень тебя ценю".

"А я - тебя", - ответил я.

Она сказала: "Вот и славно".

Я спросил: "А чего это ты?" Она сказала: "Да так.

Какой крепкий чай. Задерни шторы".

Конечно, я знал, в чем дело.

"Помни, что ты для меня - самый лучший", - сказала она.

"А ты - самая лучшая для меня, - ответил я.

- Давай зубы, я сполосну".

Вчера у нас был очень любопытный разговор.

Мы поговорили о мамином прошлом.

"Не знал, что у тебя есть прошлое. Разве не я - твое прошлое?"

"Ты?" - удивилась она. "Да, мы же давно знакомы, - сказал я.

- Он у тебя был тогда же, когда и папа?"

Она засмеялась: "О, это еще до папы".

"До папы? - переспросил я.

- Странно: его ты помнишь, а выключить одеяло забываешь".

"Это другое, - сказала она. - Его зовут Тернбулл".

"Знаю, - сказал я, - он говорил".

Я, как обычно, отвез ее к военному памятнику,

а сам пошел почитать книжку.

Потом пришлось подождать, пока она сходит

в уборную для инвалидов.

Сама-то она не инвалид, разве что память не очень.

Просто в таких туалетах есть где расставить локти.

Сидит она там довольно долго, целую вечность.

А потом оказывается, что она заболталась с техничкой.

"О чем?" - спрашиваю.

"О повешении.

Она - сторонница жестких наказаний за мелкие преступления.

Но мы-то с Грэмом всяко лучше знаем.

Жаль, тебя там не было, ты бы ее статистикой уделал.

Куда пойдем ужинать?"

Надо понимать: моя мама,

невзирая на недостаток образования,

нахваталась от меня так много, что вполне способна вести дискуссии

на актуальные темы вроде экологии, расизма,

и для женщины ее возраста и воспитания взгляды у нее весьма либеральные.

Почитывает мой "Гардиан", но думает за себя сама.

Доктор Чаудри сказал мне: "Превосходно, Грэм.

Лучший способ не сломать себе кости -

сделать свой разум гибким".

У этого памятника такое безумное движение,

что, когда мы переходим дорогу, я всегда беру ее под руку,

чтоб ей было спокойнее, но, даже оказавшись на тротуаре,

она не сразу отпускает мою руку,

потому что когда-то давным-давно нас остановили

для социологического опроса и приняли за мужа и жену.

Хотя у моей мамы седые волосы.

Такая у нее уловка. Я ей сказал: "Мама, ну отпусти уже", -

и не то чтобы выдернул руку, но мама вдруг упала на тротуар.

Я сказал: "О господи, мама".

Тут же собрался народ. Я поднял ее сумку.

Она села и говорит: "Я чулки порвала!"

А я говорю: "Да наплевать на чулки, кости-то хоть целы?"

Она говорит: "Это всё очки.

В них нельзя смотреть вниз, а я пыталась не ступить в грязь".

Кто-то сказал: "Какой знакомый голос".

И вдруг над ней склоняется коротышка

в зеленой шляпе-трилби и коротком плаще.

И говорит: "Здрасте. Помните меня?"

Она никого не запоминает, мне ли не знать.

Забыла даже Джой Бакл, которая учит делать искусственные цветы

в моем доме престарелых.

Я ей сказал: "Ты знаешь Джой.

Ты связала ей бабу на чайник".

Она только это и умеет вязать. И носки. Жутко старомодно.

Я ей говорю: "Давай дальше.

Связать чехол на чайник ты можешь,

значит, сможешь и шапочку". А она мне: "Ну и свяжу!"

И то приходится смотреть,

чтобы она дырку для носика не оставила.

"Ты знаешь Джой, - говорю я. - Ты ее помнишь.

Потому что ты сказала, что у нее невероятные брови".

"Надеюсь, ты ей это не передавал?" "Конечно, нет!"

"Всё равно не помню". И в этом она вся. Никого не помнит.

А этот коротышка спрашивает: "Помните?"

Я говорю: "Не помнит. Ну-ка, мама, встаем".

А она ему: "Вас? Конечно, помню!

Фрэнк Тернбулл! 50 лет прошло..."

А он ей: "52.

Файли, 34-й год".

Она говорит: "Сикрест!"

А он: "Никакого песка в комнатах".

И оба как засмеются.

Она так и сидит на холодном тротуаре.

Я говорю: "Вставай, мама, застудишься".

А он опять влезает:

"Прошу прощения, но, пока нет уверенности в отсутствии переломов,

пострадавшего лучше не трогать.

Я служил в бригаде скорой помощи в "Сент-Джонсе".

"Да, - говорит мама, - и на ком ты учился делать перевязку?"

И опять оба смеются.

На нем были такие ярко-желтые перчатки,

как у букмекеров.

В общем, я подхватил ее за талию

и поднял с тротуара. Их сиятельство помочь не изволили:

радикулит-с.

Когда я наконец установил ее перпендикулярно земле,

она его представила: "Это Фрэнк Тернбулл.

Мой друг из иной, прежней жизни".

"Из какой прежней жизни?"

Я впервые слышал о какой-то прежней жизни.

Он занимался пошивом мужского платья на полставки.

Ателье в Бредфорде и что-то вроде филиала в Моркамбе.

Понятно, почему такие перчатки.

И вдруг он начинает командовать: "Вера, тебе нужно выпить чашку кофе".

Я говорю: "Мы собирались пить чай, верно, мама?"

"Вера".

Ее зовут не Вера, ее так никто не называл.

Даже папа не называл ее Верой.

Один раз, когда его везли в инвалидной коляске в театр.

"Вера".

"Что ж, - говорит, - за мной".

И берет ее под руку.

"Осторожней, - говорит она. - Мой бойфренд заревнует".

Я промолчал.

Так вот. Кафе, в которое мы, как правило, ходим,

не такое, как все.

Простое, но со вкусом.

Столики без скатертей,

меню - на таких табличках,

а официантки ходят в своей одежде, будто бы это для них - любимое хобби.

Еда и напитки - домашние, мы оба просто обожаем

их кексы с финиками и орехами.

"Мы пришли", - говорю.

Мистер Тернбулл проходит мимо: "Нет, я знаю отличное новое место, идемте".

Если мы с мамой в чем-то друг с другом согласны,

так это в том, что красный - банальный цвет.

А там всё было красного цвета. Всё.

Абажуры - красные,

официантки - в красном, тарелки - красные,

пластмассовые посудины для соуса в виде помидоров - тоже красные.

А сахарница была чуть побитая.

"Маме не понравится", - подумал я.

Но она сказала: "Какое чудное место, да, Грэм?"

Я сказал: "У них сахарница битая".

"Это мелочи, - сказал он.

- Трудности начального этапа. Три кофе?"

Я ему: "Мы пьем чай".

А мама говорит: "Нет.

Я сегодня авантюристка, давай кофе".

Он берет меню и накрывает ее руку своей.

"Позволишь дать совет? Возьми чизбургер".

"А что это?"

"Котлета, - говорит, - из свежей говядины с золотистым жареным луком,

а сверху - плавленый сыр, подается с картошкой фри и долькой лимона".

"С долькой лимона? - переспросила мама. - Как аппетитно".

"Ну смотри, - подумал я.

- Будет точно так же, как тогда с пиццей:

один кусочек - и мне придется стоять возле тебя с ведром до четырех утра".

"Люблю кулинарные авантюры, - говорит она.

- Как-то раз я ела пиццу, да, Грэм?"

Я промолчал.

Принесли еду, она принялась жевать.

"Тебе нравится чизбургер?" - спросил он.

"Очень, - сказала она. - Я ведь правильно поняла,

что это - томатный соус?"

"Да". - "Спрысни-ка".

Они засмеялись.

Он говорит: "Чашки - стеклянные, Грэм.

Мне видно всё, что у тебя в носу". И опять смеются.

"Грэм у меня эстет, часто пьет сухой херес", - сказала мама.

"Ему есть куда расти, - сказал мистер Тернбулл. - Дождевик?

Захочешь стеганую куртку - скажи, я таких пошил немало".

"Я не люблю стеганые куртки", - сказал я.

"Он потеет", - сказала мама.

"В наше время и в его возрасте это не оправдание, -

сказал мистер Тернбулл.

- Способов с этим справиться полным-полно,

купи себе хороший дезодорант".

Громко, на всё кафе.

А клеш - это анафема, даже в Бредфорде.

"А Грэма устраивает. Правда, Грэм? - сказала мама.

- Он много читает". "И что? - сказал мистер Тернбулл.

- Есть у меня пара знакомых книгочеев, но они одеваются как мужчины.

Скажем, дымчато-зеленый - хороший оттенок.

Вот что я тебе скажу, Грэм:

если хочешь охмурить в этом городе хорошую женщину,

не надевай носки под сандалии.

Скажем, мои туфли - итальянские. Пощупай".

"Из Грэма получился бы хороший пастор, - сказала мама,

щупая его ботинок.

- Он у меня неверующий".

"В наше время это не беда, - сказал мистер Тернбулл.

- Чем же ты занимаешься?"

"В данный момент ищет себя, - сказала мама.

- Раньше делал мягкие игрушки для детей-инвалидов,

потом в какой-то момент - цветы из бумаги..."

Я ушел в туалет.

А когда вернулся, он сказал: "Я в психические болезни не верю.

Чаще всего это просто лень".

Я промолчал.

"Да, - сказала мама, - это уж и правда чересчур".

На меня она не смотрела.

"Вот, скажем, девицы, которые нарочно голодают.

Не жили они как мы, когда есть нечего".

"Да, - сказала она, - они и забот-то не знают.

Ты женат?" - "Был, дважды.

Похоронил свою Эми прошлой весной. Очень страдал, но жизнь продолжается.

Вырастил сына, живет в Стивенидже. Имею двух внуков,

один гоняет на мотоцикле.

А ты умеешь?"

"Нет", - говорю.

"Как это "нет", у тебя же есть скутер".

"Это всего лишь мопед".

"Ну мопед, какая разница, Грэм?

Вечно он скромничает", - сказала мама.

"У меня - "Ровер две тысячи", - сказал мистер Тернбулл.

- Не агрегат, а мечта.

Тяжелый физический труд - вот лекарство от психических болезней.

От безделья я б и сам рехнулся".

"Да, - сказала мама, - но они и так работают.

Делают пепельницы из глины".

"Баловство! - фыркнул мистер Тернбулл.

- Ты как относишься к пакинстанцам?"

"Умеренно, - сказала мама.

- Продавец газет у нас славный.

Грэм считает, мы все равны".

"А ты - нет?" - спросил я. "Я тоже буду,

когда ты мне объяснишь, - ответила она.

- А потом я всё забуду, и всё начнется заново".

"Да нечего тут объяснять, - сказал мистер Тернбулл.

- Они продают манго в здании почты, какие тут нужны объяснения?"

"Да, - сказала мама. - У меня все журналы пахнут карри.

Без образования этого не понять".

Я промолчал.

Он проводил нас домой,

пообещал заглянуть, когда будет по соседству.

Сказал, что часто бывает здесь в поисках двухтонных кардиганов.

"Твоя мать, - сказал он, - исключительная женщина.

Так что заботься о ней".

"Он заботится, заботится, - сказала мама.

- Ты же мне как бойфренд, правда, Грэм?"

Она продела свою руку в мою.

Видно, где-то начался голод,

потому что мы как раз сели обедать,

когда заявился наш викарий с пачкой конвертов.

Он примчался в анораке и беговых кроссовках

и сказал: "Я всегда рад найти повод заглянуть

в этот дом, миссис Уитакер".

Он думает, что мама глухая.

А это не так, хотя таких "не так" - не так много.

"А знаете почему? - говорит.

- Потому что вы мне напоминаете Христа и его Матерь".

Я всегда думал, что Христос обращался с матерью довольно бесцеремонно,

а то и заносчиво, если не ошибаюсь, но я промолчал.

Но уж матушка моя была на седьмом небе.

Лучше сравнения с Богоматерью для нее может быть

только сравнение с Девой Марией.

Она спросила: "Вы женаты?" Каждый раз спрашивает и забывает.

"Нет, - говорит, - миссис Уитакер, я состою в браке с церковью".

"А кто же вам по хозяйству помогает?"

"Ну, - говорит, - с вашим Грэмом мне не сравниться,

у него тут чисто, как во дворце".

"Я тоже при деле, - сказала она.

- Сегодня постирала четыре пары чулок".

Это неправда.

Она положила их в таз и забыла, так что пришлось взять это на себя.

"Как самочувствие, миссис Уитакер?" - спросил он.

"Бок болит", - сказала мама.

"Она вчера упала", - объяснил я. "Я не падала", - сказала она.

"Ты упала и встретила мистера Тернбулла".

"Ой, и правда.

Действительно".

Она стала искать в сумке помаду.

И вдруг спрашивает: "Это ведь и есть тот самый анорак, правильно?

Нынче они уже не в моде.

Если хотите одеваться как мужчина,

купите себе хорошее стеганое одеяло".

"Что?" - удивился викарий.

"Она имеет в виду стеганую куртку", - объяснил я.

"Он меня понял! А ботинки-то!"

"Это кроссовки", - сказал он.

"А вы что, кроссом занимаетесь?"

"Если бы Христос жил в наше время, миссис Уитакер,

он бы ходил именно в такой обуви", - сказал викарий.

"Мать бы ему этого не позволила, - возразила она.

- Отвела бы его в "Стэд энд Симпсонс" и купила ему нормальные броги.

Мне говорили, что в Италии делают хорошую обувь".

Викарий будто только этого и ждал:

тут же начал рассказывать о тех, у кого и вовсе нет обуви,

а через это - про голод в Эфиопии.

Я достал 50 фунтов,

на которые, по его словам, можно неделю кормить шесть семей,

а мама сказала: "Или купить мне коробку конфет".

Уже стоя в дверях, он сказал: "Снимаю шляпу, Грэм.

У меня тоже есть мать".

Когда я вернулся, она сказала: "Викарий!

Больше похож на почтальона.

Ну какой может быть авторитет в кроссовках?"

И вдруг раздался стук в дверь. "Прячься! Он вернулся!"

Но это был не он.

Это мистер Тернбулл.

На сей раз - в новом наряде.

Замшевая куртка с вельветовым воротом,

бордовые брюки.

Она сказала: "Какой ты пестренький".

"Да просто эти штаны у нас по скидке, - сказал он.

- А ты, случайно, не желаешь ли сгонять в аббатство Болтон?"

"Что? В аббатство Болтон? Это же как раз на нашей улице,

не так ли, Грэм?

Грэм разбирается в старинных зданиях.

Знает, что когда построено.

Есть один исторический период,

который никому, кроме нас, не нравится, правда, Грэм?"

"Не знаю," - говорю. А она мне: "Знаешь!

Как он называется?"

"Викторианский". "Точно, - говорит, - викторианский.

Правда, много домов посносили".

Мистер Тернбулл зевнул

и говорит: "У меня есть маленькое бунгало".

"Как славно, - говорит мама. - Бунгало я люблю, а ты, Грэм?"

"Да, - говорю, - если оно не портит пейзаж".

"Мое, - говорит, - спроектировал архитектор.

У меня есть патио, барная стойка и вид из окон - великолепный".

"О, - сказала мама, - как чудесно.

Значит, пора готовить коньки, Грэм".

Он сказал: "Мне надо забрать в Илкли партию зеленых анораков,

боюсь, для еще одного пассажира у меня просто не будет места.

Может, сходишь пока в кино?"

"Он и книгу с удовольствием почитает, правда, сынок?"

"И потом, - сказал мистер Тернбулл, -

ты же не хочешь постоянно быть рядом с матерью в твоем-то возрасте?"

Я промолчал.

Я лежал на кровати,

читал какой-то журнал,

и мне казалось, будто на наш дом смотрит кто-то, кого я не вижу.

Пару раз мне казалось, что кто-то стучит в дверь, но я не открыл.

Мало ли, вдруг показалось.

Сегодня они ездили в Йорк.

Он привез ее в восьмом часу.

Обычно он заходит в дом, но сегодня не стал.

Чмокнул ее на прощанье.

Ей пришлось наклониться.

Я спросил: "Хорошо провела время?" "Да, - сказала она.

- Мы ели яйца с картошкой, хлеб с маслом, пили чай.

У нас очень много общего, а там - новая большая автостоянка".

"А в собор вы ходили?"

"Нет, - ответила она, - Фрэнк не любит старинные здания.

Считает, что смотреть надо в будущее.

Говорит, в Бредфорде появилось какое-то новое здание,

вот его-то и пойдем смотреть.

Ты какой-то тихий". Я спросил: "Тебя это удивляет?

Доктор Чаудри говорит, мне нужна стабильная среда.

А где тут стабильная среда,

когда к тебе то и дело прибегают ухажеры?"

"Никакой он не ухажер", - сказала она.

"Ухажер, но в зачаточном состоянии".

"Я не знаю, что это", - говорит. А я ей: "Сколько тебе лет?"

"Не знаю", - отвечает.

"Знаешь, - говорю. - Сколько тебе лет?"

"Не знаю, скажи!" - "72!" - говорю.

"Не такая уж и старая.

Сколько было Уинстону Черчиллю?"

"Когда?"

Она говорит: "Думаешь, ты самый умный, Грэм Уитакер?

А я тебе скажу, что с Фрэнком я меньше забываю.

Он говорил мне про экономику. Ты всё неправильно понимал".

"То есть?" - говорю.

"Я не помню, но неправильно.

Во всем винил правительство. А Фрэнк говорит, виноваты негры".

Я промолчал и пошел к себе.

Когда я снова спустился, она сидела, одетая в пальто и шляпу.

Я спросил: "Хочешь связать ему чехол на чайник?"

Она ответила: "Вряд ли ему нужен чехол.

Когда мы познакомились, он ездил на мотоцикле с коляской.

И потом, - добавила она, - дарить ему чехол уже поздновато".

"Почему?" - спросил я.

"Грэм, - сказала она.

- Я хочу одного: чтобы ты был счастлив.

Если б моя смерть сделала тебя счастливым, я бы умерла".

"Мама, твоя смерть не сделает меня счастливым.

Совсем наоборот.

Очень несчастным.

И потом, ты же не умираешь".

"Да, - сказала она, - не умираю, я выхожу замуж.

Медовый месяц - на Тенерифе. Прими таблетку".

Она налила мне чаю.

Я сказал: "Какой еще Тенерифе?

Тебе даже в Скарборо жарко".

"Это четырехзвездочный отель с кондиционером, - сказала она, -

и на завтрак - шведский стол".

"А как же твой кишечник?"

"А что кишечник?" - удивилась она.

"Он и в Моркаме вел себя непредсказуемо,

а представь, что будет на Канарских островах?"

"Да при чем тут Канарские острова, я еду на Тенерифе!"

"А потом, после Тенерифе? - спросил я.

- Где ты будешь жить?"

"Здесь, - ответила она.

- Фрэнк будет часто уезжать по делам,

но он хочет считать этот дом своим".

"А как же я?" - спрашиваю.

Она ушла в кухню.

"Мы подумали, что ты мог бы вернуться жить в хостел.

Тебе же там было хорошо. Там так много разных людей".

"Мама, - говорю, - это мой дом".

"Фрэнк считает, в твоем возрасте жить с мамой неприлично!

Ты таблетку принял?"

И вот четыре утра, а я не сплю.

Возле дома припаркована машина.

Я ее не вижу, но думаю, в ней кто-то сидит

и смотрит, как уже бывало раньше.

Я думал, этот вопрос закрыт.

Сегодня утром я был в общественной организации при клинике.

Там принимают

разных пациентов.

Стив, который им управляет, категорически против

так называемого "гетто-подхода".

Он стремится к разнообразию личностных расстройств,

ибо это самый плодотворный способ решения проблем

и самая правдивая имитация нашего общества.

Все постоянно пьют кофе -

Стив называет это "смазать шестеренки",

и каждый может открыто рассказать о своих проблемах

и вообще расслабиться.

Я порой чувствую себя белой вороной,

ведь у меня особых проблем никогда не было,

и потому в этот раз, когда Стив сказал:

"Ну что, чувачки и чувачки, кто хочет начать?" -

я тут же рассказал про маму и мистера Тернбулла.

Когда я закончил, Стив сказал:

"Спасибо, что поделился с нами своей проблемой, Грэм.

У кого какие соображения?"

Первым высказался Леонард,

который спросил, в курсе ли Грэм,

что старики тоже могут влюбляться

и вообще иметь серьезные отношения так же, как и молодые.

Совершенно неудивительно слышать это от Леонарда, ведь ему уже 65,

да только в отношениях он не состоит.

Его замели за то, что он расхаживал голым по гастроному.

Как говорит мама: "Ладно бы хотя бы по супермаркету!"

Затем слово взяла Дженис.

"Они живут друг с другом половой жизнью?"

Я сказал, что не хочу это обсуждать, а Стив спросил: "Почему?"

Я сказал,

что не знаю.

Стив сказал: "Быть может, лучше поговорить о том,

почему Грэм так негативно относится к сексу".

Я сказал: "Стив, я вовсе не отношусь к сексу негативно. Но она - моя мать".

Джеки, которая на девять десятых лесбиянка, сказала:

"Грэм, не забывай, что она - женщина".

Я обалдел. "Джеки, тебя до развода избивали,

уж ты-то должна быть против брака".

Она мне: "Грэм, когда в браке есть любовь, я - за".

"О любви, - говорю, - речи нет".

А она: "Грэм, что такое Тенерифе?

Это любовь.

Не то что я: съездила во Флитвуд, получила в глаз".

И началось. "Кусайте Грэма".

Стив подытожил:

"Общий вывод, сделанный группой:

Грэму надо быть более открытым".

Я говорю: "Как я могу быть более открытым,

когда кто-то сидит возле моего дома и следит?"

Вот что я хотел обсудить.

Но тут Леонард поднял руку и сказал,

что ему очень надо обсудить случай за универмагом.

Я посидел еще немного и пошел домой.

Мама была в гостиной.

Вся расфуфыренная.

Сережки,

шарф из шифона, косметика везде, где можно.

"Я думала, это мистер Тернбулл пришел".

"Нет", - говорю.

"Мне надо в уборную", - говорит. И сходила - три раза за десять минут.

"У тебя же не сегодня свадьба?" - спрашиваю.

"Нет, - говорит.

- В Бинли открывается новый магазин "Асда", вот, решили сходить.

Фрэнк сказал, там хороший выбор лосьонов от загара".

"Мама, - сказал я, -

за домом кто-то следит".

Она сказала: "Мне нужны носовые платки,

а Фрэнку - замша для ветрового стекла.

А еще он мне обещал какой-то чизбургер.

А в магазине есть свое кафе".

В этот момент раздался сигнал клаксона.

Она снова побежала в туалет.

Я сказал: "Не уезжай.

Не бросай меня, мама".

Она сказала: "Вот только не надо. Ты уже взрослый.

У меня подол не задрался?"

Опять клаксон.

"Почитай журнал, - сказала она.

- Свари себе яйцо-пашот". Я ей: "Мама!"

А она: "В холодильнике есть кусок курицы. Рубашки свои погладь.

И прими таблетку. Всё, целую. Пока".

Я ушел в дальнюю комнату,

чтобы меня не видели.

Задернул шторы и сидел в темноте,

а потом мне показалось, кто-то постучал.

Я сижу.

В дверь снова стучат, уже громче.

Я, как и учил доктор Чаудри, говорю себе, что это мне кажется,

но нет.

Кто-то кричит в щель для писем: "Я знаю, вы там!

Откройте!"

Я открываю.

А там кто-то стоит.

Женщина.

"Вы ее сын?" - спрашивает.

"Что?" - "Вы ее сын? - повторяет она.

- А я его дочь".

"Это вы следили за домом?"

"Периодически", - говорит. - А что?"

Я говорю: "Ничего".

"Не понимаю, - говорит, - чего вы такой довольный?"

"Зайдите в дом", - сказал я.

В девять часов я услышал, как подъехала машина.

Я сижу, смотрю телевизор.

"О, - говорю, - привет.

Хорошо съездили?" - "Да, - говорит.

- Да, очень, спасибо".

"Лосьон-то купила?" - спрашиваю.

"Какой лосьон?"

"Ты хотела купить лосьон для загара.

Ну неважно, забыла.

Как мистер Тернбулл?"

"Фрэнк? Хорошо".

Она сняла пальто

и сказала: "Если ты его узнаешь получше, Грэм,

он тебе обязательно понравится".

"Надо было пригласить его зайти".

"В следующий раз приглашу.

Было бы славно, если б мы иногда проводили время втроем.

А ты что делал?"

"Ничего, - говорю, - дома сидел".

"И что, всё в порядке?

Вот видишь, - говорит, -

никто за нашим домом не следил".

"Еще как следил".

"О Грэм, ты таблетку принял? Прими таблетку".

"Не хочу я таблетку.

Я скажу, кто следил за домом.

Миссис Памела Масгрейв".

"А кто это?" - спросила мама.

"В девичестве - Тернбулл.

Дочь твоего будущего муженька".

"Но у него нет дочери. У него сын где-то на юге,

а дочери нет.

Ты всё выдумал, - сказала она. - Прими таблетку".

"Ничего я не выдумал, - сказал я.

- Есть еще кое-что невыдуманное:

миссис Тернбулл".

"Нет никакой миссис Тернбулл, она умерла. Мне надо в уборную".

"Она не умерла, - говорю, - она не может ходить. Он тебя обманул".

Выйдя из уборной, она сказала:

"Ты всё придумываешь".

"Вон там бумажка с телефоном. Позвони.

Его жена - инвалид вот уже десять лет.

За ней присматривает дочь.

И ты - не первая.

Он так уже делал не раз. С одной он собирался на Барбадос.

Вас увидели вместе в аббатстве Болтон.

Некий доброжелатель".

Тенерифе...

Потом я сделал ей чаю. Она плакала.

"Я купила ночную кофточку..."

Я сказал: "Мне очень жаль".

"Он был не так уж плох.

Куда уж лучше в моем-то возрасте. Сколько мне лет?"

"72", - говорю.

"Вот с ним

я об этом помню,

а с тобой забываю".

"Мне очень жаль, мама".

"Да не жаль тебе. С чего вдруг? Он тебе не нравился".

"Он тебя недостоин", - говорю.

"Это уж мне судить!

Он хотя бы элегантный, в отличие от тебя!" -

и снова заплакала.

"Мама, я всё понимаю", - сказал я.

"Ничего ты не понимаешь.

Ты и не можешь понять, ты же...

...ненормальный".

"Я пошел спать", - сказал я.

Чуть попозже слышу - кричит:

"Думаешь, ты умнее меня, Грэм Уитакер?

А вот и нет! Это я умнее тебя!"

"Иди спать", - говорю.

"Я, - говорит, - знаю, что за журналы ты читаешь!"

"Шахматные, - говорю. - Иди, простудишься".

"Никакие не шахматные!

С голыми фигурами!

С фигурами в парадном костюме Адама! С мужскими фигурами!"

"Иди спать! - говорю.

- И одеяло выключи".

Наутро всё ясно и прекрасно.

Она всё забыла.

По крайней мере, не упоминала. Хотя, выходя из дому, она сказала:

"Я тебя люблю, Грэм".

Я сказал: "И я тебя".

"И потом, - сказала она, -

у него был слуховой аппарат.

Чем мы с тобой сегодня займемся?"

"Может, съездим в Рипон?" - предложил я.

"О да, поехали.

Рипон - это прелестно.

Сходим в кафедральный собор...

Мы же с тобой любим старинные здания, да?"

Она продела свою руку в мою.