Original subtitles

Мы подъезжали к Парижу.

Сколько всего испытал этот город.

Сколько восстаний, коронаций, бригад.

Как много надежд и химер, отчаяний и ликований. Сколько

поколений людей жило под этой громадой крыш.

Сколько лжецов и праведников. Все повидали эти дома.

Гарденор. Северный вокзал.

Одно из самых старинных станционных сооружений Парижа.

Здесь начинаются и кончаются пути, связывающие столицу Франции с нашей

страной. И значит именно сюда так часто спешил к вечернему поезду Ленин, чтобы

опустить в ящик почтового вагона очередную статью в партийную газету.

И те, кого он так ждал из России в далекие годы своего изгнания, тоже

приезжали на этот вокзал. Нам показалось нужным самим проделать этот путь, чтобы

понять, прочувствовать, пережить судьбу некоторых героев нашего будущего

повествования. Мы вышли на площадь, нас никто не встречал, да никто и не должен

был встречать.

Я вышел на площадь. Была весна.

Стоял 1911 год.

Меня никто не встретил. Да никто и не должен был встречать. В России дали мне

денег, 60 франков, и адрес, записанный по-французски.

Пролетка была не питерская. Извозчик в цилиндре, кнут длинный, как в цирке.

Я не знал, близко ли мне, далеко ли.

Стали мы с ним торговаться.

Этот парижский Ванька сперва заломил с меня столько,

что я чуть не помер со страха.

По цене выходило, что либо он мошенник, либо это по-настоящему далеко.

Под конец кое-как сладились.

И наш седок стал удаляться по улицам, площадям и бульварам, что выглядели

тогда так, как на этих старых открытках или полотнах живописцев.

Его путь был длинный, через весь город, и кончался он у дома номер 4

по улице Марии Роз.

Оказалось, это действительно не близко.

Мы долго крутились возле какого-то парка, пока нашли.

Я так волновался, найду или не найду, что даже не понял, какой он из себя

Париж.

Возница хотел содрать с меня еще 20 сантимов.

Видно за дальность. Но я уперся.

Если рядились за столько-то, то так тому и быть.

На мой звонок объявилась женщина. Я произнес вопросительным «Сье Ульянов». В

ответ на меня обрушился поток слов.

Только позже я узнал, что такие привратницы водятся в Париже повсюду и

что зовутся они консьержками.

И все они, как эта мадам Ру, в почтенном возрасте, далеко за 50.

И с ними опасно вступать в разговор, особенно когда спешишь, потому что

каждый из них расскажет вам.

о своем покойном муже, детях, болезнях, ценах на мясо, овощи и подметки, прежде

чем ответит толком.

Я так ничего и не понял, пока отмолотив, она не показала мне вверх и три пальца,

что, видимо, означало третий этаж.

Отворила мне женщина и, видно, очень обрадовалась.

Я сам обрадовался, так как думал, что меня не ждут.

Она сказала, что самого нет дома.

Но чтобы я проходил, не стеснялся.

Идите сюда. Я не могу отойти, вожусь с яичницей.

Я и для вас поставила. Наверное, проголодались в дороге. Что есть, то

есть. Вчера к вечеру прикончил хлеб с колбасой. Еще в Питере запасется.

Со вчерашнего дня ничего не ели. Сейчас, сейчас.

Идите сюда.

Садитесь.

А где сам?

Его сейчас нет.

Ешьте.

А вы, простите, кто будете?

Я, жена.

Мне говорили они в Питере, что она расчудесный работник.

Но с виду так, ничего особенного.

Жена как жена.

Ну как, по вкусу вам яичница?

В самый раз.

Вот и хорошо.

Я должна извиниться перед вами. Я очень тороплюсь, опаздываю на урок

французского.

А когда придет товарищ Ильин?

Только к вечеру.

Каждый день с утра он работает в национальной библиотеке.

А дорога длинная, через весь город.

И возвращаться днем домой никакого смысла.

Тем более, что сегодня он спешит закончить статью о парижской коммуне.

Надо, чтобы к сорокалетию этого события она была напечатана в России.

Память борцов коммуны чтится не только французскими рабочими, но и

пролетариатам всего мира.

Ибо коммуна боролась не за какую-нибудь местную или узконациональную задачу, а

за освобождение всего трудящегося человечества.

всех униженных и оскорбленных.

Картина ее жизни и смерти, вид рабочего правительства, захватившего и державшего

в своих руках в течение свыше двух месяцев столицу мира, зрелище геройской

борьбы пролетариата и его страдания после поражения. Все это подняло дух

миллионов рабочих, возбудило их надежды и привлекло их симпатии на сторону

социализма. Вот почему дело коммуны не умерло, оно до сих пор живет в каждом из

нас.

Дело коммуны – это дело социальной революции, дело полного политического и

экономического освобождения трудящихся, это дело всесветного пролетариата. И в

этом смысле оно бессмертно.

Владимир Ильич очень обрадуется вашему приезду. Пейте чай.

Спасибо.

Он был первым, кто прибыл в нашу школу.

Нас известили о его приезде, но мы очень мало знали о нем.

Фамилия Трофимов, кличка Поэт.

Знали, что был рабочим на Трехгорке. В последний раз арестовали на пресне за

пятый год.

Сидел в арестантских ротах в Перми.

Затем был сослан в Тобольскую губернию, но, не дойдя до места, бежал.

Готовьтесь к тому, что Владимир Ильич будет подробно вас расспрашивать о всех

российских делах.

Да что там рассказывать?

Дела, я вам прямо скажу, невеселые.

Честно говоря, я не понимаю, зачем я сюда приехал.

Ведь там в России каждый человек на счету.

А здесь какая-то школа. Ну до того ли сейчас?

Вы знаете, это долгий разговор.

Не на ходу же.

Давайте отложим на время.

За вами скоро придут и устроят на жительство.

Вы уж меня извините, что я так.

Ничего не поделаешь.

Владимир Ильич категорически просил, чтобы я обязательно выучила французский.

До свидания, Александр. До свидания.

Со двора заиграла шарманка.

Звук был вроде как у нас, но не такой жалостливый.

Жили они худовато.

Самую лучшую комнату отдали теще.

Там было светло, по-старушечьи и смирно, и аккуратно.

В большой комнате было навалом книг.

Видать, не все русские.

На столе газета иностранная и много всяческой писанины.

Заметно, что работают тут много, но домашности нет.

А уж спальня совсем как мои хоромы в последней тюряге.

Я открыл дверь.

Передо мной была дамочка в шляпке французского фасона.

«Меня зовут Инесса», — сказала она, протянув мне руку.

Видно, особа была деловая.

Первонаперво прошла в кабинет, принесла хозяевам почту, сложила на стол, затем

объявила, что пришла за мной, дабы устроить нажительство.

Оглядела меня с головы до пяток.

Сказала, ладно, сойдет. В Париже никто ни на что не обращает внимания, бегай

хоть нагишом.

Вот только, вот только Картус.

Что Картус, не понял я.

Она объяснила, что и тут вокруг таких, как мы, шныряют откуда только взялись

царские шпики.

И такой российский Картус вмиг заприметят. Но это мы быстро уладим,

сказала она.

Я послушно побрел за ней.

Все здесь было чужим для моего подопечного.

Я попыталась заинтересовать его успехами российского балета, от которого вся

французская публика посходила с ума.

Но он только угрюмо буркнул что-то о барских затеях и что ему вовсе не до

плясов.

Операция по замене Картуза прошла гладко.

Но тут врезалось событие гораздо более шумное, что на сей раз тронуло его

всерьез.

Поначалу я, признаться, позавидовал этим парням, так лихо обобравшим у

капиталистов банк посредь бела дня.

Но оказалось, что обмешурился.

Товарищи НАСА тут же разъяснило мне, что никакие-то не революционеры, хоть и

называют себя анархистами.

Вожак их Бано выкинул лозунг «Все для личностей». Так что пользы от них для

нашего дела, как от козла молока. А вреда много.

Уже у кокошили трех ни в чем не повинных служащих банка.

Да и буржуазии свирепствуют, пугая народ этими бандитами. Вот, дескать, к чему

приводит ваша революция.

Конечно, непривычным и даже странным многое может показаться приезжему

человеку в незнакомом городе.

По опыту моих скитаний я знала, как трудно даются первые часы, дни, а

иногда и месяцы обживания новых мест и нравов.

Для Трофимова надо было высмотреть дешевый и безопасный приют. Мне

показалось, что я нашла его здесь. Под вывеской «Отель Мими» сдаются комнаты на

месяц, на неделю, на сутки.

Тут и предстояло ему начать свою французскую жизнь.

На следующее утро, чуть ли не с позаранку, на моей верхотуре появился

быстрый, усмешливый человек.

Я и раньше слышал о нем.

Хотя был он не так уж известен.

Одни звали его Ильиным, другие Тулиным, третий Лениным.

А настоящая его фамилия была, говорят, Ульянов.

Называли его также Ильичем, и я потому полагал, что это дяденька в возрасте,

возможно, даже дедок. Но он был крепкий, прочный, в лучших летах, с носу нет.

Хотя и малорослый. Лоб крупный, волос рыжеватый, глаз непростой.

Он сразу так и вцепился в меня.

Все ему надо было знать о российских делах. Все интересовало его, придирался

до мелочей.

Я выложил все как есть. И про тюрьмы, и про то, что приходится солоно.

Но нашего брата, русского пролетария, не так-то просто согнуть, сказал я под

конец, чтобы подбодрить его.

Открылся я ему так же, что приехал сюда не по личной охоте.

Когда меня отправляли, я сразу спросил, куда это, братцы, зачем?

Не для того я из ссылки бежал, чтобы по Парижам разгуливать.

Какая там еще школа?

Революцию надо делать, а не лясы точить. На это он возразил, что революцию надо

делать умеючи, а для этого стоит поучиться у истории, знать ее законы.

Кстати, сказал, есть тут неподалеку один музейчик, куда он и сам давно собирался.

Шедевров искусства я вам не обещаю, но зрелище любопытное.

Уж если случилось, что вы оказались во Франции, то вам тоже не вредно узнать

кое-что о ее прошлом.

Так, заглянем в каталог.

Перед нами концерт в будуаре фаворитки короля, XVIII век. На троне Луи XV,

тот самый фрукт, который сказал после нас хоть потоп.

Примечательные восковые фигурки.

Какова безмятежность, уверенность в могуществе своей власти.

Олимп, любопытно?

Не слишком.

На что мне этот Луи?

А на то, любезный друг мой.

Дабы не забывать, что уже следующий Малуи революция оттепала голову, и весь

Талимп улетучился, как дым.

Вот вам и безмятежность в салоне мадам Помпадур.

А вот и Жанна Дарк, крестьянка, спасшая Францию и выручившая короля.

И, конечно, этот король тут же предал ее, как только удержался.

Потрясает это скотское свойство деспотов.

предавать тех, кто им служит.

Теперь смотрите-ка, мы только с вами куртуазили в салоне фаворитки, так

сказать, у истоков, а вот вам и следствие.

Тот самый потоп.

Вы о Марате слыхали?

Доводилось.

Вождь революции.

Вот здесь-то мы, дорогой товарищ, еще раз видим.

Как расправляются с якобинцами мракобесы и лавочники.

В общем, та же история, что с Жанной Д'Арк.

Марата справедливо называли другом народа. И его убила Шарлотта Кордея,

подосланная врагами революции.

Вот в этой самой ванне он и был заколот.

Хотя все, что он рассказывал, вероятно, по-своему было полезно, но мне,

признаюсь, вдруг стало невмоготу.

Опять налетело то, что так недавно сам видел, сам пережил, что и сейчас

полыхает там, на родине.

Шабаш. Что вы сказали?

Я говорю, шабаш, идемте отсюда.

Простите, почему?

Потому что все это ни к чему, вы понимаете, ни к чему.

Что именно?

Вот эти все восковые короли, куклы эти.

Да им же нет никакого дела до нас, до того, чем мы живем, от чего мы страдаем.

Я словно в воду глядел, когда отказывался сюда ехать.

Как подумаю, что мои товарищи сейчас там, а я, я, я, я тут какую-то ванну

разглядываю. Да поймите же вы, это не нам нужно сюда ехать, а вам туда.

Вы действовать должны, действовать, а не в библиотеках сидеть по музеям.

Да на черта мне эта история, эти восковые куклы.

Прощайте.

Вчера, вернувшись домой, Володя рассказал мне об истории в музее

восковых фигур и как он опешил от внезапной атаки Трофимова.

Говорил даже с юмором. Но только сегодня, когда мы собрались навестить

супругу Филофарк, я почувствовала по его настроению, как глубоко и остро ударило

Володю это непонимание смысла всей нашей здешней жизни.

Огромен был масштаб его каждодневного труда над теоретическим осмыслением

нового революционного натиска.

Участие в работе Международного социалистического бюро сочеталось с

организацией транспорта нелегальной литературы в Россию.

Деятельность в ЦК СДП,

созыв ее пятой всероссийской конференции, руководство ее фракцией в

Государственной Думе, все это и многое другое перемежалось с докладами,

дискуссиями, участием во многих политических манифестациях французского

пролетариата. С неимоверным трудом он наладил здесь выход русской рабочей

газеты. Каждый день статья, порой две.

Вот почему столь кровно затронул его упрёк Трофимова.

Ведь не было в эмиграции человека, который бы так рвался в Россию, как он.

В Россию.

Не раз обсуждали мы с ним этот вопрос.

Разве не там его место?

Конечно, там, а не тут, на этих чужих дорогах.

Казалось, прав Трофимов, ведь этого требует долг, да и совесть. Но разве не

было бы такое возвращение жестом отчаяния?

бесплодным мужеством.

Неизбежный, быстрый арест, тюрьма на долгие годы, бесполезно ушедшее время не

означало бы это просто добровольную сдачу в плен. Не честнее ли именно по

зову долга и совести оставаться пока в Париже для того, чтобы в кратчайший срок

расширить боевое ядро партии, вооружив ее новой тактикой в новых условиях

борьбы?

Итак, что же, вернуться в Россию?

Или, может быть, перебраться куда-нибудь поближе к России?

Так, погрузившись в свои мысли, мы чуть не проехали поворот в Дравейль, городок,

расположенный в верстах в двадцати от Парижа.

Там была конечная цель нашей поездки.

Володя давно собирался повидать Поля Лафарга, одного из самых славных

представителей французских социалистов.

Удалившись по возрасту от дел, он жил тут вместе со своей женой Лаурой,

дочерью Карла Маркса.

Она приветливо встретила нас, показала, где можно поставить велосипеды и

пригласила пройти в дом.

В кабинете нас ждал сам хозяин.

Это был красивый седой человек, стареющий, но еще вполне свободный в

движениях. Зная, что наши мужчины обязательно погрузятся в глубины

философии, Лаура пригласила меня пройтись по саду.

Она сказала, что на склоне лет они с полем оценили ту радость, что доставляет

человеку общение с природой.

Давно я так не волновалась, как во время этой прогулки. Ведь рядом со мной была

дочь Маркса.

Для Володи, который не очень-то жаловал вожаков французских социалистов и часто

их костил, шерстил, отделывая, на чем свет стоит, Лафарг был несомненным

авторитетом. Одним из немногих, кому он относился с искренним уважением.

Хотя Лафарг и не читал по-русски.

Володя привез ему в подарок свою новую работу «Материализм и эмпириокритицизм».

В ней он обширно цитировал статью Лафарга под названием «Материализм

Маркса и идеализм Канта». И поэтому, найдя союзника по борьбе со сказителями

марксизма, он с явным удовольствием надписал ему свою книгу.

«Искоса я вглядывалась в лицо Лауры, отыскивая в нем черты Маркса. И так как

она действительно в чем-то была схожа с отцом, то я как-то смутилась.

И в смущении лепетало что-то не членораздельное о роли женщин в русском

революционном движении.

Наверное, это походило на какой-то глупый доклад, потому что Лаура

несколько раз как-то странно взглянула на меня.

Потом Володя рассказывал мне, что остался весьма доволен беседой с

Лафаргом. Ему даже в чем-то помогла эта встреча.

обрести новый заряд веры в общее дело.

На прощание Поль сказал, у истинного революционера есть только один

единственный враг, который в состоянии сломить его.

Что он при этом имел в виду, мы осознали значительно позднее.

А Лаура вдруг произнесла фразу, которую я потом долго вспоминала, но тогда не

поняла и не смогла оценить весь ее трагический смысл.

Мы и не подозревали, что эта встреча может оказаться последней.

На обратном пути Володя был весел, воодушевлен.

Мерехлюндия по боку.

Он говорил, что люди, подобные Лафаргу, Это духовный рычаг революции. Это та

нравственная опора, на которой она произрастает.

И эти мысли укрепляли его веру в пролетариат Франции, веру в его будущее.

Потом на суде этот виконт для чёрта побери так же бушевал. Но штраф его

заставили уплатить.

А пока что Володе пришлось ездить в библиотеку на моём велосипеде.

Согласно приказу вашего превосходительства, продолжаю свои

регулярные донесения о состоянии настроения и дел в социал

-демократических русско-парижских кругах на текущий момент.

На днях в кафе на Авеню Дорлеан, дом 11, собралось очередное скопище

человек 35.

Доклад делал сам принципал Ульянов.

У партии, сказал он, два флюса.

ликвидаторы и отзовисты. Следует избавиться от обоих.

Начались ожесточенные прения, из которых, дабы не утомлять ваше

превосходительство, привожу лишь самые существенные тирады. Мы считаем, что

надежды на возрождение революции, подчеркиваю, надежды на возрождение

революции совершенно неосновательны. Это демагогия, причем вредная.

Что это значит?

Я поясняю.

События последних лет красновечиво говорят в пользу моих слов.

Рабочий класс России еще не скоро опомнится после катастрофического

поражения. Партия разгромлена.

Сил на политическую борьбу у нас нет.

Следовательно, надо выходить из подполья.

Только экономические требования, только реформы.

Партия должна быть легальной.

Большевистская болтовня.

Никакой легальщины. Большевики должны бойкотировать Черносотенную думу. Мы

только за подполье. Примирение невозможно.

Невозможно. А вы хотите партию уничтожить?

А я вам вот что скажу.

Вы тут спорите чуть не до драки.

Ликвидаторы, отзовисты, примиренцы.

А я, если хотите, не то, не другое и не третье.

Я наплевист.

Наплевист, понимаете?

Плевать я хотел. И на легальщину, и на подполье.

Надоело.

Хочу просто жить. И все тут.

Ну, вот что, товарищи.

Когда у нас был локомотив,

Давайте так условимся называть наше революционное движение. Мы глубоко

расходились самым серьезным образом относительно того, соответствует ли

крепости сего локомотива запасом топлива быстрота, скажем, в 25-50

верст в час.

Но когда локомотиву случилось потерпеть поломку, когда он лежит в болоте,

окруженный подобными наплевистыми и оговорочными интеллигентами, потло

хихикающими, по поводу того, что и ликвидировать нечего, ибо локомотива уже

нет.

Тогда мы должны, ни от чего не отрекаясь и ничего не забывая, направить все

усилия, чтобы локомотив поднять, обновить, укрепить и поставить его на

рельс. Как вдруг дверь настишь, является один из вождей от завистов со своими

сторонниками. Потребовал слово вне очереди, ему отказали. Тут его парни

стали опрокидывать стулья, но хозяин кафе, привыкший к схваткам Апаши,

потушил свет.

Насем позволю себе завершить свое сообщение, отрадное для каждого

истинного патриота.

Осмелюсь присовокупить, что пребываю в самом гнезде большевиков.

Приняв во внимание связанную с этим непрестанно грозящую мне опасность,

прошу вас ходатайствовать о прибавке мне содержания до 300 рублей в месяц.

Кругом шумел, блистал, жил своей неугомонной жизнью большой Париж, и в

нем никому не было никакого дела до распри среди какой-то ничтожной кучки

иммигрантов.

Традиционным карнавалом встречал город праздник Масленицы Мардигра.

Всего три года оставалось до начала Первой мировой войны.

В ту ночь после скандала в кафе Ильич долго ходил один по Парижу, а я металась

по комнатам в ожидании его.

Когда он вернулся домой, на нем лица не было, все черное, даже губы черные.

Он ушел в спальню.

Я писала письма в Россию товарищам и слышала, как он вздыхает, покашливает.

Всем он всегда казался ровным.

И только я одна знала, как мучительно, жгуче он все переживает.

Никогда еще партия не была в таком отчаянном положении.

Московский комитет арестовывался 11 раз.

Петербургский – 16.

Положение хуже нельзя.

Тут в эмиграции склоки, скандалы.

Мы, да, злорадство, сплетни, издергались нервы.

Невыносимо, невмоготу.

Рабочий класс России еще не скоро опомнится после катастрофического

поражения. Партия разгромлена.

Примирение невозможно.

Невозможно. А вы хотите партию уничтожить? А я, если хотите, не то.

Не другое и не третье.

Я наплевист.

Наплевист, понимаете?

Плевать я хотел.

И на легальщину, и на подполье.

Надоело.

Ты не спишь?

Спросила я.

Сплю.

Ответил он ровным голосом.

Это ведь только ты не спишь по ночам.

А я продолжала писать и писать в Питер, Калугу, Пермь, Тифлис.

Порой я получала ответ, а порой и не получала ничего.

И тогда мы понимали, что это значит.

Надо полагать, что нет в Париже приезжего, которого в конце концов не

привели бы на Монмартр.

Меня затащила туда Инесса.

Хотя именно в этот день я чувствовал себя плохо.

Отчаянно трещала голова.

К тому же кто-то, наверное, Крупская, рассказала Инессе о происшествии в

окаянном музее.

И вот она всю дорогу продергивала меня, поджаривала, перевертывала и снова

поджаривала.

Она говорила, что надо быть последней тупицей, чтобы не понимать той

невероятной работы, которую ведет здесь Ленин.

Надо быть полной бестолковщиной.

Возможно, она даже сказала Чурбаном, чтобы не видеть, как шаг за шагом

создает он удивительную стратегию нового удара.

И пора бы мне осознать, что наступило время, когда важно покорпеть над

философией, потому что чистота наших идей...

Поиск новых средств борьбы выходит на первый план.

Инесса так горячилась и была так мила.

И так защищала Ильина, называя его Ильичем, что я тут же поклялся одолеть

хоть и не в один присест его философскую книгу и быть приляжным на уроках

французского языка, которому она взялась меня обучить.

Хлеб.

Кролик. Как?

Кролик.

Улица. Рю.

А, улица.

Мезон.

Дом, что ли?

Да.

Мезон.

Сюкр сахар.

Сюкр. Сильву бле.

Пожалуйста. Спасибо.

А как будет спасибо?

Мерси. Ну, это по-нашему.

Сами-то вы из какой губернии?

Я родилась в Париже.

Вот это да. Да, это правда.

А кто же ваши родители?

Родители были... Ну, как вам сказать?

Отец был...

Артистом оперы.

Мама давала уроки пения.

Значит, вы из Парижа. Ну, а потом?

Что потом?

Ну, после Парижа.

Продолжим наш урок.

И все же я выудил у нее кое-что из того, что было потом.

Отец рано умер.

Тетка, поехавшая в Россию гувернанткой, взяла ее с собой.

В Москве они попали в дом богача Арманда, выросший до 19 лет.

Она обвенчалась с его старшим сыном.

Потом полюбила младшего брата мужа, но он скоро заболел чахоткой и умер у нее

на руках.

Я старательно продолжал выписывать иностранные слова и в то же время думал,

как могла эта дочка певца, невестка московского богача, француженка в модной

шляпке примкнуть к революции, да еще к большевикам. Что привело ее, что

направляло.

Но, мой милый Трофимов, давайте не будем копаться в моей биографии.

А то мы не двинемся с места.

Вы и так ничего не запомнили. Ну, почему же ничего?

Пен – это хлеб, а ля пен – это кролик.

Да? Да.

Ну, вот.

Ля шамбро – комната.

Шамбро. Шамбро.

Я был готов схватить всю охапку разум, и, забыв о своем бюджете, уже полез за

франками. Но Инесса опередила меня.

Боже мой, до чего она была пригожа.

Мне тут же захотелось сочинить ей стих, но я чувствовал себя все хуже и хуже, и

не мог придумать ни одной рифмы.

Как по-вашему, сколько ей лет?

На вид лет сто.

Нет, мадемуазель Мирей не больше пятидесяти.

Она родилась здесь, на Монмартре. Здесь в семьдесят первом со всем девчонкой

сражалась, защищая коммуну.

Версальцы расстреляли ее отца, сама она была ранена в ногу. С тех пор хромает,

живет одна.

Мы зовем ее по-прежнему мадемуазель Мирей.

Сказать по совести, я сильно подивился тому, что эти бои, о которых я столько

читал и слышал по тюрьмам, были именно здесь.

Версальцы ворвались в Париж.

В мае они атаковали Монмартр.

Неожиданно с северной стороны прусаки пропустили их через свои позиции.

Тьер дал за это Бисмарку крупную взятку.

Версальцы окружили Монмартр.

Силы были слишком неравны.

Здесь погиб Домбровский.

Здесь сражалась Луиза Мишель.

Ее так и прозвали Красная Дева Монмартра.

Коммунары дрались до конца, до последней капли крови.

Она говорила так живо и с такими подробностями, как будто сама была

участницей тех боев.

Все становилось каким-то странным.

Мне было очень не по себе. Руки и ноги были какие-то немаи. Голова горела.

Уж не инфлюенция ли у меня, подумал я.

Этого еще мне не хватало на чужбине.

Когда я очнулся, то узнал, что провалялся недели две в лихорадке.

Там в кафе я свалился, и Инесса с трудом дотащила меня до гостиницы.

Она рассказала, что Ильич навещал меня чуть ли не каждый день, и это он привел

доктора нашего товарища-большевика по фамилии Житомирский.

Позднее я много раз мог убедиться, что также Ленин заботился о каждом из

товарищей, кто нуждался в помощи и поддержке.

если с ними случалась беда.

Вот так все втроем они меня и выходили.

Оказалось также, что за время моей болезни в наших партийных делах

произошли важные события.

Я узнал о них во время моего первого выхода на природу.

Парк Маусури – любимое место прогулок Владимира Ильича. Ему нравилось это

спокойное королевство деревьев, птиц, стариков и детей.

Здесь славно думалось и хорошо отдыхалось.

Тут он и сообщил Трофимову отрадную весть. Наши занятия в школе

начнутся ровно через две недели.

В эти дни Ильич был в приподнятом настроении.

Съезжали слушатели партийной школы.

Но главное все же было не в этом, а в первостатейных новостях из России.

Все сильнее поднималась волна забастовок, все яснее становилось, что

складывается новый подъем.

Мы редко бывали в театрах, концертах или синематографе, но тут на радостях мы

загуляли и отправились в окраинный театрик. Здесь выступал популярный

шансонье Монтегюс.

Здесь зрители любили и ценили песню.

Программа начиналась с песенки Мединетки.

Инесса объяснила мне, что меденетка – это по-нашему просто швея.

Работает она в шляпной мастерской с утра до ночи. И поет.

Ох, как хочется найти милого дружка.

Но как это сделать, если ты из своего подвала видишь мужчин только до колен?

Зал должен был ей помочь решить, за кого стоит выходить замуж. За повара! Кричали

одни. За трубочиста!

А Ильич веселился и кричал вместе со всеми. За трубочиста!

Но что тут поднялось в зале, когда нужно было выбрать между моряком и ажаном,

ихним городовым?

В конце она спела.

Вот тот, кто наденет мне на палец колечко.

Инесса объяснила мне, что это и есть знаменитый Монтегюс.

Он славит солдат 17-го полка, который восстал и пошел брататься с народом,

когда бунт охватил юг страны.

Из всего зала не пел только я один, потому что не знал ни слов, ни мотива.

Хотя Инесса и перевела мне припев.

Привет вам, смельчакам пехоты, и слава вашему поступку.

Ведь если бы вы стреляли в нас, вы умертвили бы республику.

Салют! Салют! Салют!

Салют!

Минувало недели две со дня нашего приезда в Париж, и настал день

путешествия в одно едва ли не главное для нас место.

Однако, чтобы туда попасть, нам пришлось пересечь весь город, и мы еще раз

отметили те перемены, что произошли в нем за последнее время.

Исчезла чрева Парижа, старинный рынок, воспетый еще Эмилем Золя.

На месте мясных, овощных, рыбных лавок и ящиков с мусорами и очистками возник

некий прозрачный форум, оборудованный для коммерции и развлечений.

Прославленная Эйфелева башня оттеснена. Уже не она, а мудреная

архитектура нового центра искусства и культуры на площади Бобур стала главной

достопримечательностью столицы.

И даже окраины города приобрели какой-то чужеродный, заморский акцент.

Наконец мы выехали на автостраду, ведущую на юг.

Там, в километрах 15 от Парижа, в стороне от магистрали, расположилось

местечко под названием Лонжуму.

Сегодня оно разрослось в шумный городок.

А в те дни, о которых идет наш рассказ, это была лишь деревня, раскинувшаяся

вдоль единственной улицы Гран-Рю, тихое обиталище кожевников, садоводов и

прачек.

А вот и то место, которое мы искали.

Гран-Рю, дом под номером 91.

Мы вышли из машины и прочли надпись на дощечке.

Здесь жил и работал в 1911 году Владимир Ильич Ленин,

теоретик и вождь международного коммунистического движения, основатель

Советского Союза.

Побродив в поисках входа, который вел бы на второй этаж, мы завернули за угол и

оказались во дворе.

Возникло чувство, что тут все осталось таким, как тогда, когда Владимир Ильич

жил в этом доме, который принадлежал торговцу горчицей.

Сюда в Лонжуму съехались рабочие, отобранные партийными организациями в

разных концах России.

Они стали слушателями первой школы большевиков, где занятия с ними вели

друзья и соратники Ленина, те, кто оставались верными ему во все трудные

годы. Лекции тут читали Симашко, Крупская, Луначарский, Инесса Арманд, но

чаще других, почти ежедневно, Владимир Ильич.

Лето выдалось жаркое.

По вечерам все вместе, ученики и наставники, отправлялись на речку по

имени Ветта, до заката купались, а потом кто-нибудь затягивал русскую песню,

родную и политическим катаржанам, и бурлакам.

И ее звуки неслись над маленьким французским городком, вошедшим в нашу

историю.

От Соборной площади Мы двинулись на розыски сарая, где читались

лекции и слушатели вообще коротали вечера.

Принадлежало это помещение когда-то Леону Дюшону. Потом он разорился и сдал

его столяру Картевею, открывшему здесь мастерскую.

Сегодня, как нам снаружи показалось, там было тоже нечто вроде мастерской.

Хозяин объявил, что у него не музей, и ему нет никакого дела, что помещалось

здесь раньше.

даже если тут были ясли самого Господа нашего Иисуса Христа.

Вход закрылся наглухо, но все же у людей, причастных к перу и пленке,

всегда есть возможность проникнуть туда, где задвинуты засовы и висят замки.

Эти трапезники каждый день собирались здесь в сарае, чтобы до конца осознать

цели и средства своей борьбы, укрепить в себе веру, потому что без веры не может

достойно прожить человек.

И нам показалось важным, проникнув сквозь время, задуматься над

судьбами и тех молодых, кто сегодня либо блуждают без цели, либо своей верой

избрали безверие, но кого жизнь...

все же заставит обрести свое место в борьбе.

Да тише вы!

Смотрите, кто это там?

Они тоже босые.

И никто из них не курит.

Не курят? Так это же вегетарианцы!

А может, это бродячие святоши?

А может, новые апостолы, а?

О, сосчитай!

Их тоже двенадцать!

Кто вы такие?

Пролетарии.

Откуда?

Из России.

Тогда поздравь их. Они знают, где добро и зло. Они догадались, как спасти

человечество.

Что вы здесь делаете?

Учимся.

А ты кто такой? Ты тоже учишься?

Я не учусь.

Я учу.

Чему?

Ненависти.

Кому? К буржуазии.

К ее морали, религии, науке.

К ее законам, шлюхам и генералам.

Ко всем ее прихвостням.

И вообще ко всей этой жизни!

Будь она проклята!

Насчет буржуазии ты прав. А вот жизнь...

Жизнь мы не проклинали.

Мы любили ее.

Это ложь.

Не верьте им. Они лгут.

Свобода.

Первооснова жизни.

А чему они учились здесь, в этом сарае?

Учились тому, как задушить ее, когда они придут к власти.

Вы спросите их, как они здесь прозябали.

Рядом шла жизнь самого многоцветного города в мире, а они, эти постники, эти

чистюли, они же проходили мимо этой жизни.

Они отворачивались от нее, опутанные как шорами, догматами своей булыжной веры.

Вот, послушайте.

с чего начинал свои лекции здесь, в Лонжемон, их учитель.

Теперь нет ничего важнее, как сплочение всех марксистов для отстаивания

теоретических основ марксизма и коренных положений его, искажаемых с самых

противоположных сторон.

Буржуазная пресса, как всегда, на этот счет создает много заблуждений и

распространяет их широко.

Это отметили еще в коммунистическом манифесте Маркс и Энгельс, когда писали,

в буржуазном обществе капитал обладает самостоятельностью и индивидуальностью,

между тем, как трудящийся индивидуум лишен самостоятельности и обезличен. И

уничтожение этих отношений буржуазия называет упразднением личности и

свободы. Она права. Речь идет об упразднении буржуазной личности,

буржуазной самостоятельности и буржуазной свободы.

Вы слышали?

Упраздняется личность и свобода. И вот этому они отдали жизнь.

А я-то знал, что жизнь коротка, и надо

спешить насладиться ею.

Я любил жизнь, а они презирали ее,

поэтому я ненавидел их.

И предавал. Да,

да, предавал.

И горжусь этим.

Я это делал не ради денег. Я думал о вас, о молодежи, о вашем будущем.

Пошел вон, негодяй.

Так ты из той же породы.

Ты тоже ничего не понял.

Да разве ты способен понять, какая это сладость

обманывать тех, кто считал себя мудрее других?

Сажать за решетку глупцов, которые вздумали понять то,

что непостижимо.

Я не один.

Таких, как я, тьма.

И вам не проклинать нас надо, а благословлять.

Потому что, если бы не мы, человечество погрязло бы в

праведниках.

Убрать его!

Хорошо, я уйду.

Но запомни, я его только предавал.

А ты убьешь его.

Я надеюсь, ты не поверил этому негодяю.

Я такой же бунтарь, как и ты.

И так же презираю предателей.

Ты сказал, что вы здесь учитесь.

Чему?

Революции.

И что же?

Научились?

Мы ее сделали.

А что, Саша, Ланжимо вспоминаете?

Еще бы, Владимир Ильич, конечно.

И я.

И стол там, кажется, был такой.

Вроде этого.

А других, товарищ Лыжимовцев, здесь, в Питере, не встречали? Да нет, по-моему,

в Смольном я один.

Всех в жизни разбросало. Одни на Урале, в Сибири, других уж нет.

Сгноили в царских острогах.

Да, не дождались.

Ну, а уроки парижской коммуны не подзабыли?

Нет. О чем мы тогда толковали?

О том, что коммунары остановились на полпути.

Увлеклись мечтами о высшей справедливости, да упустили момент

отнять в буржуазии деньги, учреждения, банки. Ответ банки верный.

Раз уж восстание начато, надо продолжать его со всей решительностью.

Сбивать все опоры капитализма, захватывать банки и министерства. А раз

это так, почему вы, друг мой, обретаетесь здесь, а не в

государственном банке Российской империи?

Владимир Ильич, я мигом. Не надо. О банках мы уже позаботились.

Почтамт нами занят, вокзалы, городская электростанция, центральный телеграф в

наших руках.

Зимний дворец окружен. Антонов-Овсенников вот-вот начнет штурм.

Дело идет на лад.

Дело идет на лад.

Суть теперь в том, чтобы враг не смог получить подкрепление.

Откуда оно может поступить?

Владимир Ильич, понял.

Мосты. Правильно.

Литейный, Троицкий и Дворцовый должны быть под нашим контролем.

А вы ручаетесь, что дело обстоит так?

Я быстро проверю.

Смольный слушает.

Кто, кто?

А, здрасте, здрасте.

От имени всех телефонисток? Прекрасно.

Верны России революции? Еще прекраснее.

Почему отказываетесь работать?

Ах, не ели целые сутки?

Попробуем что-нибудь предпринять.

Тогда.

Вот, поймал гада.

Агитировал, сука, среди самокатчиков.

За кого вы, мол, олухи сражаетесь? За новых тиранов, болваны?

А ну, говори, а не то я тебе шлепну.

А, товарищ Ильин, привет.

Вот где опять свиделись. А мы ведь вместе в тюрьме сидели, одной парашей

пользовались. Память изменила? По всей Россеюшке мыкались, по немцам, по

французам. Не помните, нет?

Угомоните, угомоните вашего сбира. Ведь если вы так позволите обращаться с

марксистами, они ведь из вас тоже капусту нашинкуют. Я понимаю, что вам не

нравится то, что я говорю рабочим. Давайте спорить. Нельзя, нельзя.

Так, за шиворот.

Спорить нужно, но о Шиволете не забывать.

Да что вы с ним разговариваете, товарищ Ильин?

Он же нас так обзывал.

Мошенники, говорит, шарамыжники, предатели революции, шпионы.

Ну, обзывал?

Говори, кальюн немытый.

Обзывал!

Обзывал и буду обзывать, да еще не так, и азиатскими марксистами.

и узурпаторами демократию и топчасти, из чего доброго диктатуру учредите.

Непременно. Да еще какую?

Какой свет не видывал?

Диктатуру пролетариата, обеспечивающую расцвет подлинной народной демократии.

Вы туда пристегните классовую борьбу вместе с теми, кто отдал жизнь

революции. Пристегнем, если подниметесь на рабочую власть.

Мы вовсе не добренькие, имейте это в виду. Но и мы тоже не ангелы. Да, да,

это мы знаем. Идите.

Уйду.

Помните, это не конец.

Вы еще за это поплатитесь.

Да, да, конечно, поплачусь. Ступайте.

Товарищ, у меня к вам просьба.

Надо накормить телефонисток.

Да что вы, товарищ, шутите?

Чтоб я баб кормил?

Это они меня всю жизнь кормят.

Понимаете, дело крайне ответственное. Станция должна работать, а телефонистки

голодными отказываются соединять.

Надо доставить продукты. Сумеете?

Там юнкера поблизости.

Ну, юнкеров-то мы разбросаем.

Держите.

Подателю сего отпустите, пожалуйста, 50 буханых хлеба, 30 банок мясных

консервов, 2 мешка сахара, 2 фунта чаю.

Подпись. Ленин. Вернётесь, доложите.

Ладно, плыву.

Будут сыты.

Сейчас он пишет декрет о мире, о том, что станет первоосновой нашей

государственной жизни.

Только что он позаботился о хлебе и сахаре для телефонисток.

А ел ли он сам в эти дни?

Могу присягнуть, что за двое суток не имел ни крошки во рту.

Он просто голоден, чертовски голоден.

Но позабыл об этом в суете и горячке.

А может, еще потому?

что он очень счастлив.

Только гораздо позже, вспоминая эту невероятную ночь, и разобрался в том,

что он готовился к ней всю свою жизнь.

Десятками лет, куда бы ни швыряла его судьба, он взвешивал каждый возможный

шаг, все неожиданности и повороты.

Сотни раз перебирал ее по крупицам, проверяя все тонкости и ловушки.

И вот эта ночь пришла.

Приближалась победа.

Требуется Ленин! Донесение!

Что скажете, товарищ?

Вы и есть Ленин? Да.

Донесение командующего Антонова-Овсеенко.

Пременное правительство арестовано, отвезено в Петропавловку. Киренский

бежал, Зимний дворец пал.

Спасибо, товарищи.

Товарищи, рабоче-крестьянская революция, о необходимости которой все время

говорили большевики, свершилась.

Алло?

Какие-то барышни-телефонистки.

Они благодарят, их накормил какой-то матрос.

Эй, ты там!

Что еще не доглядела?

Нет, вы полюбуйтесь на эту Магдалину-грешницу.

Иди и помни эту ночь.

Твой Ленин был дельный человек.

Я тоже учился у него.

И чему же ты научился?

Непримиримости. Это верно.

Но он учил не только этому.

Чему же еще, по-твоему?

Он учил, что без партии рабочего класса невозможно победа революции.

Заруби себе на носу!

Рабочий класс обанкротился!

История засыпала его на экзаменах! Сегодня мы, революционные бригады

молодёжи, приняли эстафету восстаний!

Мы с тобой по-разному понимаем революцию.

Вы хорошо сработали в октябре 1917-го, но потом остановились.

А революция — это вечное движение!

Разрушение!

Непрестанный бунт!

Недель! Взрыв!

Ты слышал всё, ученик из Лёнжимо?

Что ты теперь скажешь?

Ты кричал, что революция – это вечное разрушение.

А революция – это прежде всего созидание нового.

Неслыханный труд, где нужно не меньше...

беззаветности, храбрости, огня, чем на любой баррикаде.

Но во имя чего, спросишь ты, я отвечу тебе, но не криком.

Подойди ко мне, девушка.

У тебя есть любимый, это он подарил тебе этот цветок.

Вы скоро поженитесь, и эти цветы подарит тебе твой муж.

А потом этот подарок преподнесет тебе твой сын.

Но ответь мне.

Ты хочешь, чтобы твой сын жил на земле, где он будет свободен?

Не на словах, а на деле.

Где не будет ни толстосумов, ни нищих, ни страха лишиться работы, ни ужаса

войны.

Создать новую жизнь нелегко.

Потребуется труд и вера.

Упорство и преданность.

Порой отказ от многого.

Ты все еще хочешь, чтобы твой сын выбрал такой путь?

Тогда отдай эти цветы тому, кто открыл этот путь и первым начал строить страну,

где все будет для человека и ради него.

Благодарю тебя.

Возвращайся в свое будущее.

Вот мой ответ.

Я надеюсь, ты понял его, если ненависть, которую ты проповедуешь, не ослепила

тебя в конец.

Ты все сказал, апостол? Нет, он забыл добавить, что когда

вы накричитесь, вам влепят по заднице, и вы вернетесь к вашим папашам.

Все пойдет как всегда.

Мирно учиться.

Удачно жениться и спокойно растить детей.

Таких же буржуа, как и вы сами.

Заткнись!

Ты так ничего и не понял.

Вы проглядели, что на смену вчерашним маменьким сынкам пришли мы.

И мы не будем строить шутовские баррикады и поджигать машины своих

предков. Мы будем заниматься делом.

Истреблять капиталистов поодиночке.

Гнаеть их в заложниках, подкладывать бомбы под их дома, взрывать парламенты и

храмы, расстреливать их министров.

Запомните, мы не овечки.

И нас не так просто вывести из игры.

Наш спор не кончен!

Это спор века!

Мне вскоре пришлось убедиться, что спор этот надолго.

Весной 21-го года, когда я ехал с фронта в Москву на 10-й съезд партии, Меня еще

в пути настигла весть о кронштадтском мятеже.

Времена были трудные.

Страна еще только начинала оправляться от разрушительных последствий войны и

блокады. Она зябла от стужи и стинала от голода. Не хватало тепла, света и хлеба.

Круче всех досталось крестьянству.

Неурожай, падеж скота, тяжесть продразверсток. И когда вести из

деревень проникли в Кронштадт, там вспыхнул мятеж.

Его разожгли проникшие к тому времени в ряды кадровых моряков деклассированные

клешники, а за ними стояли контрреволюционеры всех мастей. Они

водрузили черное знамя анархии, и ярость их обрушилась прежде всего на

коммунистов. Здесь, в Кронштадте, враги Ленина митинговали без устали.

Товарищи, продержимся еще немного, совсем немного,

самую малость. Американский Красный Крест посылает вам продукты через

Финляндию. Товарищи, Саратов объявил себя

вольным городом. Воссталовалы, Ленин и Буденный

бежали в Крым. Не журитесь, орлы!

Ленин сказал нам, что эта мелкобуржуазная, анархическая

контрреволюция, направленная против диктатуры пролетариата, Опаснее, чем

Деникин, Юденич и Колчак вместе взятые.

И мы, 279 делегатов съезда, объявили себя мобилизованными, погрузились в

теплушки и прибыли в Питер.

Так я оказался на этом хрупком кронштадтском льду.

Меня убили в ночь на 18 марта 1921 года.

В ту проклятую ночь, когда мы пошли на штурм Кронштадта.

Крепость ощетинилась пушками, казалась неприступной.

Но я знал, что ее надо взять любой ценой.

Надо добежать.

Добежать до стены. Там артиллерия уже не опасна. Вперед.

Только вперед.

Ильич сказал, что если мы не победим, то скатимся назад, как французская

революция. Нет, не скатимся. Значит, только вперед. Как это по-французски? Ан

-аван. Инесс уже полгода нет с нами. За Инессу, за Лонжимо, за все, чему я

научился у Ильича. Вперед!

И вдруг сквозь свист в юге мне почудился там, за Гронштадтской стеной, отголосок

нашего неоконченного спора. Давай все истинные премудрости!

Не книжный хлам, а винтовка решает судьбы

революции!

Что ж, хорошо.

Мы закончим его тем оружием, которое ты сам выбрал.

Вперед!

Над стеной вспыхнула ракета.

Сигнал, что наши ворвались в крепость.

Это было последнее, что я увидел.

По утрам я иногда заходила к Трофимову, потому что мы возобновили занятия

французским языком.

И вскоре я почувствовала, какой перелом произошел с ним после общения с Лениным.

Он понял, что революция, история, жизнь не столь прямолинейны и просты, как ему

казалось раньше.

Его охватила яростная жажда знаний.

Днями и ночами он просиживал над книгами.

Сегодня, как он мне позже признался, его измучил под утро какой-то тяжкий и

странный сон.

И, может быть, поэтому он так усердно полоскался над умывальником, как бы

стараясь поскорее смыть следы этого сна.

Осень в том году выдалась дождливой и холодной.

Век не забуду, как в конце ноября, незадолго до моего отъезда,

Прибежал я на улицу Марирос с газетой, где была напечатана скорбная весть.

Ильич еще ничего не знал.

Он был, как всегда, рад моему приходу.

К тому же ему загорелось обыграть меня в шахматы.

Надя, Надя, иди сюда.

Поль и Лаура Лафарги скончались, покончив с собой.

Утром садовник, обеспокоенный их отсутствием, зашел к ним в комнату.

Одетый Лафарг лежал на постели, Лаура сидела в кресле. Оказалось, они спят.

Они умерли вместе, как и жили вместе.

Невероятно.

Непостижимо.

Да кто им позволил распоряжаться своей жизнью?

Кто им дал право на смерть?

Нет такой поблажки для нашего брата. Есть только одно – жизнь и борьба.

Посмотрите, какое письмо он оставил, чем себя оправдывает.

Находясь в здравом уме и твердой памяти, я лишаю себя жизни до того, как

неумолимая старость лишит меня физических и духовных сил, парализует

энергию и превратит в тяжкий груз для себя самого и для других.

Теперь я все поняла.

Что поняла?

Когда мы в последний раз были у них, Лаура шепнула мне.

Скоро он всем докажет, насколько искренни его философские убеждения.

Какое несчастье.

Какое непоправимое горе.

Сколько вокруг нас лицемеров, ничтожеств, полтунов. Они цепляются за

жизнь. Лезут ли газеты?

Лефарги ушли.

Их нет.

Мы остались вдвоем. Нам и раньше доводилось вместе гулять, говорить,

спорить, часами не рафтоваться.

Но вот так близко и откровенно, как сейчас, никогда еще не случалось.

Я вот тут давеча позволил себе бронить несчастных леофаргов.

А какой я, собственно, имел на это право?

Ведь у каждого человека могут наступить минуты тоски, отчаяния, мрака.

У вас так не бывало, Саша?

Бывало, Владимир Ильич, бывало.

Порой проснешься за полночь, откроешь глаза и долго не можешь понять, где ты.

В Сибири, в Женеве, во Франции.

Ночь.

Ни звука, ни света.

А перед тобой невероятная огромность, мир весь в пушках.

Пулях, броненосцах.

А у тебя только одни буквы.

Крохотные буквы, которые надо сложить в слова.

Да такие, чтобы они опрокинули этот мир.

А слова эти, кстати, негде печатать.

Нет денег, нет типографии.

Ничего нет.

Вот придешь в отчаяние.

Такая огромная гора.

Надо жить, рыть.

Всю жизнь рыть.

Владимир Ильич, а вы когда-нибудь думаете о смерти?

А я не знаю, какая она.

Я знаю, как выглядит поле, небо, река.

Вот как выглядит смерть.

Какой она будет, когда придет?

Не знаю.

Он мог написать ее по-французски сам, но просил меня помочь

в переводе.

С тех пор, как Русская революция была готова, осознанные рабочие и

все социал-демократы России научились испытывать для Фарга

глубокий репрессий от одного из самых умных и глубоких пропагандистов

идеи марксизма.

Идея, которую испытывали в революции и

противореволюции русских классов.

Я слушал его тогда на этом кладбище и думал о том, что же это за человек.

Враги называли его догматиком, друзья – мудрецом, сапожник, у которого он чинил

башмаки молчаливым, булочник, у которого он покупал хлеб говоруном, почтальон –

умницей, угольщик – простофилей, консьержка на улице Марирос –

бессердечным. А я знал.

Что был он весь, от души до тела, устремлен к победе рабочего класса. И

вот даже тут, на этой печальной церемонии, он говорил о самом желанном

своем и дорогом.

Продолжение следует...

Сроки моего отъезда приближались.

Я пригласил Инессу в то самое кафе на Монмартре, где меня свалила болезнь.

У меня был один крайне важный пункт для этого последнего разговора.

Самый главный, центральный и узловой.

Но я вдруг оробел, обмяк и совершенно не знал, как начать.

Конечно, несмотря на подпольную жизнь и вечные каталажки, я все-таки уже дважды

влюблялся. Но это было так, мимоходом, хотя и сильно.

А тут я чувствовал, это навек.

Что вы молчите?

Я не молчу.

У вас такой вид, словно вы можете говорить только о борьбе с меньшевиками.

Спасибо.

Да, да, я люблю вас.

Я не могу без вас жить.

Я понимаю, что нехорошо это говорить перед отъездом, но ведь встретимся же мы

когда-нибудь, черт побери, в России.

Тогда и поженимся.

Решено?

Помолчав, она сказала, «Послушайте, Саша, как ваша наставница, я должна быть

рада вашим успехам в языке.

Но давайте забудем то, что вы сейчас сказали.

Ведь мы должны думать прежде всего о деле». Я вскричал, «Дело! Я всю жизнь

отдал нашему делу, но я человек, понимаете, человек!» И случилось так,

что я полюбил.

Она прервала меня.

«Саша, подумайте, ведь у нас обоих впереди трудная жизнь.

И в ней так нужна будет рука друга.

Я стал возражать, что все равно буду ждать ее, буду надеяться.

Она ответила мягко и решительно. Нет, останемся лучше друзьями.

И тут же перешла к делам.

Итак, запоминайте.

Прежде всего вы заедете в Киев. Там на улице Васильковской живет человек, с

которым вы наладите постоянную связь.

Пришло и наше время уезжать.

Мы увозили с собой немало материала для работы и в нетерпении разобраться в нем

сменили поезд на самолет.

Аэропорт в Руасси – одно из самых современных сооружений Парижа. Это

стеклянный лабиринт с разноплеменной толпой, пестротой одежд,

разнокалиберностью чемоданов, смешением запахов и языков.

А в центре этого суетливого мирка с его эскалаторами и лестницами, прилавками и

витринами, стойками баров и киосками сувениров красовался даже фонтан,

казалось, сбежавший сюда из парков Версаля.

А ведь всего несколько десятков лет тому назад здесь была лишь лужайка, поросшая

травой.

На ней...

Привычно располагались два зрителя.

Они часто приезжали сюда на своих велосипедах наблюдать за усилиями первых

авиаторов оторваться от земли.

улетали на родину.

А внизу под нами расстилалась земля, где частицы этой великой жизни

сохранились и в местечке Лонжему, и в библиотечных залах, и в

аллеях парка Монсури, и в рабочей комнате в доме номер 4 по улице

Марии Росс.