Original subtitles

Теперь, это уже дела минувших дней.

Предания старины. Хотя, и не глубокой,

но предания эти

нет нужды торопиться забывать.

Не могу сказать, где именно родилась первая

заводка баснословия о стальной блохе.

То есть, родилась ли она среди рабочих.

Тулы, Урала или Сестрорецка.

Я услышал эту цеховую легенду

от старого оружейника.

Когда император Александр Павлович

окончил Венский совет,

то он захотел по Европе проездиться.

И в разных государствах чудес посмотреть.

Объездил он все страны,

и везде, через свою ласковость имел

самые междоусобные разговоры.

Везде его чем-нибудь удивляли,

на свою сторону преклонять хотели,

но при нём был донской

казак Платов, который

этого склонения не любил,

и скучаю по самому хозяйству,

всё государя домой манил.

Англичане это знали.

И к приезду государеву

выдумали разные хитрости, чтобы

его чужой странностью пленить,

и от русских отвлечь.

О! Английского туману напыщают.

Государь Платову говорит:

-Едим оружейную кунсткамеру смотреть.

Там такие природы совершенства.

Больше не будешь спорить, что мы русские.

Со своими затеями никуда не годимся..

-Пожалуйста, не подменяй политики.

Англичане сразу стали показывать

разные удивления и пояснять что к чему

приноровлено для военных обстоятельств.

Государь за всё это радуется,

всё кажется ему очень хорошо.

Англичане сейчас подвели государя

к самому обаловану Полвидерскому.

Вот, говорит, какая у нас

производительность.

Государь взглянул на пистолю,

и наглядеться не может.

-Ах, как это так?

Как это даже можно так тонко сделать?

Вот если бы у меня был

хоть один такой мастер в России,

так я этим весьма счастлив был, и гордился.

А того мастера сейчас же благородным сделал.

Платов на эти слова

в ту же минуту опустил правую руку

в свои большие шальвары, и тащит от туда

ружейную отвёртку.

А Платов показывает государю

за батьку. А там на самом сгибе

русская надпись.

Зачем ты очи сконфузил?

Мне их теперь очень жалко.

-Как это возможно?

Отчего в тебе такое бесчувствие?

Неужто тебе ничего не удивительно?

Мне здесь

то удивительно, что мои донцы-молодцы

безо всего этого воевали.

-Это безрассудно.

-Не знаю, к чему отнести.

Но смотрите, не смею, не вынужден молчать.

-Вперёд!

Англичане не спали.

Потому что им завертело.

Пока государь потчевал,

они его такое новое удивление подстроили,

чтоб Платова всю фантазию отняли.

На другой день,

как Платов к государю с добрым утром явился,

то осмелился даже доложить,

что не довольно ли

чужеземельные продукты смотреть.

И не лучше ли нам к себе в Россию

собираться? А царь ему говорит:

-Нет, я ещё желаю другие новостей.

-Это, Ваше величество, наше покорное понесение.

Говорит ихний рабочий.

-Отчего же я не вижу?

-Потому что это надо мелкоскопом.

Говорят ихние рабочие.

-Это ифазория. Из чистой английской стали в изображении блохи нами выкована.

И в середине в ней завод и пружина.

Извольте ключиком повернуть,

она сейчас начнёт танцевать.

Только государь ключик вставил, как

почувствовал, что она

начинает усиками водить, потом

ножками стала перебирать, а наконец, вдруг

прыгнула, и на одном ходу прямое дансе.

И две вариации в сторону. Потому в другую,

и так в три вариации всю кадриль

станцевала.

Государь Александр Павлович англичанам

приклонился.

-Вы есть первые мастера на всём свете

и мои люди против вас сделать ничего

не могут.

-Дайте миллион.

Государь Платову говорит:

-Не порть мне политики, старый ты чёрт!

Платов очень рассердился.

Потому что, говорит:

-Для чего такое божество?

-Миллион зато заплатили!

-Заплатили. А футляр?

Вон он у них! Из цельного бриллиантового ореха.

А футляр при всякой вещи принадлежит!

-Оставь пожалуйста, это не твоё дело.

Глуп ты в политике.

-Сколько тот орех стоит?

В котором блоха поместится.

- Пять тысяч. - Выплатить.

-Мелкоскоп сюда тоже принадлежит, а денег вы и без того много взяли!

-Уехали они скоро.

Потому что у государя от военных дел

сделалась меланхолия.

И он захотел духовную исповедь иметь.

На дороге у попа Федота.

Дорогой с Платовым

очень мало приятного разговора было.

Потому что они совсем разных мыслей сделались.

Государь так соображал:

англичанам нет равных в искусстве.

А Платов доводил, что и у нас есть на что взглянуть.

Всё могут сделать.

Только им полезного учения нет.

У английских мастеров на всё совсем другие правила жизни, науки

продовольствия. И каждый человек у них

абсолютное обстоятельство перед собой имеет,

и через то у них совсем другой смысл.

-Ты сильно не воздержан.

Говорит государь. - Ты так много куришь,

что у меня от твоего дыма в голове копоть стоит.

Удивительные блага

из английской воронёной стали

оставалось у Александра Павловича

в шкатулке, пока он скончался в дороге.

А эту диковину, со всеми иными драгоценностями

передали в наследство новому государю.

Император Николай Палкович поначалу тоже

никакого внимания на блоху

не обратил. Потому что превосходие его

случилось смятение.

А был он ужасно какой замечательный,

и памятный. Ничего не забывал.

Министр, Кисель вроде,

докладывает государю, мол, так и так,

сие изобретение сделано русскими мастерами.

-По рассмотрению Бенина для России надобности.

Николай Палкович

один раз стал пересматривать доставшуюся ему

от брата шкатулку,

и достал из неё табакерку. А из табакерки

бриллиантовый орех

и в нём нашёл стальную блоху,

которая уже давно не была заведена, и по тому не действовала.

А лежала смирно, как коченелая.

Государь посмотрел и удивился.

-Что это ещё за пустяковина?!

К чему она тут в таком сохранении?

Нет. Это что-нибудь значит.

-Крепкий метал.

Как угодно, но это не настоящая блоха,

а нимфозория. И сотворена она из металла.

И работа это не наша не русская.

Государь велел сейчас же разузнать

откуда это. И что такое означает.

Бросились смотреть в дела и списки,

но в делах ничего не записано.

Стали того, другого спрашивать

никто ничего не знает.

Но по счастью, донской казак Платов

был ещё жив. И даже всё ещё

на своей досадной кушетке лежал.

И трубку курил.

Платов как услыхал, что

в дворце такое беспокойство,

сейчас же с кушетки поднялся.

Государь попросил:

-Что тебе мужественный старик от меня надобно?

-Мне, Ваше величество,

ничего для себя не надо.

Я пришёл доложит на счёт этой

нимфазории, которую отыскали.

Это так и так было,

и вот, как происходило при моих глазах в Англии.

-Это точно, что английская работа,

интересная.

Но нам удивляться этим восторгом чувств не следует.

А надо бы подвергнуть её русским пересмотром в Туле.

Не будут ли наши мастера сего превзойти,

чтобы английские над

русскими не предвозвышались.

-Ты очень хорошо говоришь, мужественный старик.

Вот я тебе это дело и поручаю.

-А ты возьми её с собою, и на свою

досадную кушетку не ложись.

-Мне это коробочка при моих хлопотах

всё равно не нужна.

А когда будешь ехать через Тулу,

покажи моим тульским мастерам эту нимфазорию.

И пусть они о ней подумают.

А поезжай на тихий Дон,

и проведи с моим донцами междоусобные разговоры

на счёт жизни и преданности, и что им нравится.

-Они что-нибудь сделают.

Спи, пока ты маленький,

Когда большим подрастёшь,

Ты на фабрику пойдёшь.

Там ты будешь работать.

Будешь денежки давать.

Работать надо без конца, ты сынок, не будь в отца.

Во деревне я породился,

и в завод жить угодил.

Я робил тут, с голодом бился,

много горя, нужды я спытал.

Тяжёлая работа в заводе.

Пол суток горишь, как в аду.

А хозяин полицию водит,

чтобы мы не творили беду.

За малую провинность - плети.

Всю спину сполосуют - молчи.

Тяжело жить нам на свете,

Эх, загонят нас в гроб палачи.

Солнышко на ели, а мы ещё не ели.

В рубашонках ручей льётся,

в животе кишки дерутся.

Платов тульским оружейникам слова государевы

передал, а потом спрашивает:

-Как нам теперь быть, православные?

-Английская нация, ведь тоже не глупая, а довольно таки хитрая.

Искусство их с большим смыслом,

против неё надо взяться подумавши и с Божьим благословением.

Спрашивал Платов туляков и так, и иначе.

Но то ли ему хитрости

мало не уступили, и батюшка

милостивое слово государя чувствует.

И когда его забыть не можем

потому что он на своих людей надеется.

Платов вилял-вилял, да увидал только, что ему не переувилять.

Туляки Платова вполне успокоили:

-А ты поезжай к себе на тихий Дон,

гуляй, заживляй раны, которые принял за Отечество.

Ну, а как назад будешь ехать,

посылай за нами. Мы к той поре.

Бог даст, что-нибудь и удумаем.

Платов не совсем доволен был тем,

что туляки так много времени требуют.

И при том, не говорят ясно,

что они надеятся устроить, -Ну,

нечего делать. Пусть будет по-вашему.

Я знаю, какие вы есть.

Делать нечего. Я вам верю.

Да смотрите, бриллиант не подменить.

И английской тонкой работы не испортите.

Долго не возитесь, потому я шибко езжу.

Ай да, ребята.

За английскую нимфазорию взялись оружейники.

Три человека.

Самый искусный из них - один левша.

Попрощались с товарищами,

со своими домашними,

сошлись в один домик к левше.

Двери заперли, ставни в окнах закрыли,

и начали работать.

День... Два... Три сидят,

и никуда не выходят.

У мастеров в их тесной хороменке

от безотдышной работы в воздухе

такая потная спираль сделалась,

что непривычному человеку со свежего поветрия,

и одного раза нельзя было продохнуть.

Всё дело велось в таком страшном секрете,

что ничего нельзя было узнать.

Луч шумящий водометный свыше сыплюща роса,

Где в тени в день знойный, летний.

Совершенная краса,

Раскидав по дерну лани И сквозясь меж струй, ветвей,

Сном объята в виде пены, Взгляд влекла души моей;

Где на зыблющу склонялись Лилии блестящу грудь,

В то время всё требовалось

очень в аккурате и скорости,

чтобы ни одна минута для русской

полезности не пропадала.

Платов ехал очень спешно.

Так они и в Тулу прикатили.

Пролетели сначала сто скачков,

дальше состав...

И стали у крыльца.

Платов из коляски

вышел, потом велел свистовому как можно скорее привести к себе мастеровых,

которым блоху оставил.

А мастера отвечают:

-Сейчас, последний гвоздик заколачиваем.

И как забьём, тогда нашу работу и вынесем.

-Готово ли? Всё, говорят, готово.

-Давай сюда.

-Что это? А где же тут ваша работа,

которой вы хотели государя утешить?

Так тут и наша работа.

-Ключик там же, где и блоха. В одном орехе.

-Так вы ничего не сделали?

И ещё всю вещь испортили.

Я ж вам головы поотрубаю!

-Напрасно вы нас так обижаете!

Мы же от Вас, как государева посла.

Все обиды обязаны стерпеть.

Но только за то, что Вы в нас усомнились, и подумали,

мы Вам секрета нашей работы не расскажем.

-Вы врёте, подлецы!

Я с вами так не расстанусь,

один из вас со мной в Петербург поедет, я

вот там и догадаюсь...

Сидеть здесь, до самого Петербурга, напротив меня!

Ты мне за всех ответишь! -Как же вы его

от нас так, без документов отвозите?

-Вот вам документ!

-Ай да, ребята!

-А что же, как мои тульские

мастера против английской нимфазории

себя оправдали?

Платов отвечал в том роде, как ему дело казалось:

-Нимфазория, Ваше величество, всё в том же пространстве.

Я её с собой привёз. А тульские мастера ничего не смогли сделать,

не могли.

-Ты старый мужественный. Но то, что ты мне докладываешь,

быть не может.

Отдавай сюда.

Я знаю, что мои не могут меня обманывать.

Тут что-нибудь сверх понятия сделано.

-Что за лихо?

-Ах, они шельмы собаческие.

Думаете, Платов... Теперь понимаю, почему они ничего

сказать не хотели.

Хорошо ещё, что я одного из них с собой захватил.

С этими словами Платов

выбежал на подъезд, схватил левшу

за волосы, и начал туда-сюда, так чтоб...

Это за то, Платов говорит, что я на вас понадеялся,

а вы редкостную вещь испортили!

-Это много благодарны.

Мы ничего не испортили,

посмотрите в самый сильный мелкоскоп.

Подали большой мелкоскоп.

-Привести ко мне сейчас этого оружейника.

-Ничего. Вести, как он есть.

-Слушаюсь.

Платов левше говорит: -Вот иди теперь сам!

Такой-сякой-эдакий перед очами государя отвечай!

-Пойду и отвечу.

-Что это такое, братец, значит?

Мы так и эдак смотрели,

а ничего замечательного не усматриваем.

-Пусть отвечает, как умеет.

-Куда?!

-Смотри сам, ничего же не видно.

-Так, Ваше величество, ничего и невозможно увидеть.

Потому что наша работа против такого размера гораздо секретней.

Надо всего одну её ножку в подробности

под весь мелкоскоп подвести.

-На каждую пяточку глядеть,

которая наступает.

-Ну помилуй, скажи, ведь это

очень сильно мелко.

-Ну а что же делать, если только так нашу работу и можно

увидеть, только тогда всё удивление и скажется.

-Видите? Я лучше всех знал,

что мои русские меня не обманывают.

-Глядите пожалуйста, ведь они, шельмы, английскую блоху

на подкову подковали.

-Прости меня, что за волосся отодрал.

-Бог простит, нам не впервые такой снег на голову.

Слава государь! Слава государю!

7.

-Это ещё не всё удивительное, -

говорит министр.

-Вот, если бы у нас был мелкоскоп, который

в 5 миллионов увеличивает, вы могли бы

заметить на каждой подковинке

мастерово имя проставлено.

Который русский мастер ту подковку делал.

- И твоё имя тут есть? - Никак нет.

-Почему же?

-Потому что я без этих подковок работал.

Гвоздики выковывал, которые

эти подковинки забиты были.

Тут уж никакой мелкоскоп взять не может.

-Где же этот ваш мелкоскоп, с которым

вы могли произвести это удивление?

-Мы - люди бедные. И по бедности своей

мелкоскопа не имеем.

У нас глаз настрелявший.

-Сейчас же эту подкованную нимфозорию

отправить в Англию, чтобы там

поняли, что это нам не удивительно.

При блохе приказывает государь, чтобы

сей мастер находился показать её работу,

и каковые у нас в Туле мастера есть.

Как левшу таким манером оформировали,

то затянули медным поясом, как можно туже,

чтоб кишки не тряслись,

и повезли в Лондон.

Отсюда с левшою и пошли заграничные виды.

Платов его перекрестил:

Пусть, говорит, над тобой

будет благословение.

Курьер, как привёз левшу в Лондон,

так появился кому надо. И отдал шкатулку.

А те лица, которым курьер нимфазорию сдал,

сию же минуту её рассмотрели.

Завысили мелкоскоп, и сейчас

публицийские ведомости описания:

чтобы завтра же на всеобщие известия клеветон вышел.

Англичане сейчас свели левшу

в пищеприёмную комнату.

Съели много вина. И левше первую чарку,

а он с вежливостью

водки их пить не стал, потому что

она зелёная, вроде как купоросом

заправлена. Нет, говорит, это не порядок.

Сами вперёд кушайте.

Англичане все их вин перед ним опробовали,

и тогда ему стали наливать.

И он встал.

За всех ваших здоровье, говорит.

Левой рукой перекрестился, и выпил.

-Он лютеранец или протестантист?

Чего левой рукой крестится?

-Нет, он русской веры. А так, левша.

Всё левой рукой делает.

Подали левше ихнего приготовления горячий

тьютинг в огне.

Это, говорит...

-Я не знаю. Чтоб такое можно есть...

Мне чего-нибудь понатуральнее, а?

Они ему тогда переменили

и другого кушания поставили.

Англичане накачивали вином левшу

так целых три дня.

А потом говорят: -Ну, теперь довольно.

Русского курьера назад в Россию отправили,

курьер хоть и на разные языки был учён,

но они не интересовались.

А левшой интересовались.

И уговорили его на короткое время погостить.

Их мыльно-пильные заводы поглядеть.

Мы его, говорят, живого в Петербург доставим.

Взяли англичане левшу на свои руки,

и пошли левшу водить

и всё ему своё искусство показывать.

Левша осмотрел всё их производство.

И металлические фабрики, и мыльно-пильные заводы.

И все хозяйственные порядки

очень нравились, особенно

на счёт рабочего содержания.

Работник у них постоянно в сытости.

Одет не в обрывках,

а на каждом способном тужур одет.

Работает с обучением и имеет себе понятие

перед каждым на виду висит таблица умножения.

А по другой стирабельная дощечка.

Всё, что который мастер делает, на таблицу смотрит

и с понятием сверяет

придёт праздник, соберутся по парочке

возьмут в руки по палочке и гуляют

чинно, благородно. Как следует.

Левша на всё их житьё и на все их работы насмотрелся.

Но больше всего внимания обращал, как старые ружья

в каком виде состоит.

О, говорит, это мы и так можем.

Это, говорит, против нашего не в пример превосходнейшее.

И начал тут левша

вдруг беспокойно скучать.

Затосковал и затосковал.

В тогдашнее время стали наши ружья заряжать.

А они болтаются, потому что стволы кирпичом прочищены.

Ну, так вот, затосковал левша, затосковал...

И говорит англичанам:

Я всем у вас очень доволен.

И всё, что мне нужно было видеть,

я уже увидел.

А теперь скорей домой хочу.

Никак его англичане

более удержать не могли. Так он пристал:

"Отпустите, отпустите."

Но тут английские учёные говорят:

-Это же как? Лучше бы вы в арифметике

хоть четыре правила сложения знали.

А то в ваших руках искусство, а не сообразливы,

что такая малая машинка, как нимфазория

её подкова снять не может.

Через это, теперь нимфазорию не проверить, и дансье не танцует.

-Об этом спору нет.

Но только мы самому Отечеству верно преданы.

Английские рабочие в тужурных жилетках

сказывают ему:

-Оставайтесь у нас. Мы вам большую образованность передадим.

С вас удивительный мастер выйдет.

Мы к своей Родине привержены. Вот так вот.

Я ещё к тому же в холостом звании.

Мне скучно будет. Это не важно.

Мы Вам грандеву сделаем.

-Зачем радеву? Это дело господское.

Если об этом в Туле узнают,

надо мной большую насмешку сделают.

-Мы на буреметр смотрели: буря будет.

Потонуть можешь.

Это не то, что у вас финский залив.

Тут настоящее Средиземное

море!

Эх, всё равно мне помереть. Желаю родное место.

Иначе могу родопомешательство достать.

Ничем его англичане не могли сбить, чтобы он

на их жизнь прильстился.

Силой не удерживали, напитали, деньгами наградили, подарили ему на память

золотые часы.

Как вышли из бухты в Средиземное море,

стала ужасная,

а левша всё вниз каюты не идёт.

Поместили левшу в лучшем виде,

как настоящего барина.

Но он с другими господами в закрытии сидеть не любил.

Уйдёт на палубу, сядет и спросит:

-Где наша Россия?

Много раз англичане приходили

и его в тёплое место вниз звали

но он, чтоб ему не докучали,

даже отлыхаться начал. Нет, мне тут лучше.

Со мною под крышею морская свинка сделается.

-Ты какой от нашего государства в Россию секрет везёшь?

-Это моё дело.

-Если так, то давай

держать английское пари. -Какое?

-Такое, чтобы ничего в одиночку не видел.

Началось всё их пари

ещё в Средиземном море.

И шли они всё наравне, и друг другу не уступали.

И до того аккуратно

равнялись, что когда один глянул в море,

увидал, как из воды чёрт лезет.

Так сейчас же, то же самое

другому объявилось.

Левша говорит: -Ты перекрестись

а то это чёрт из пучины. -Нет.

Это морской вода. Водолаз.

-Хочешь, я тебя в море швырну?

Ты не бойся, он тебя назад отдаст.

-Если так, то швыряй!

Англиякий капитан, как

узнал, сразу велел их обоих

в каюте запереть, и дать им вина.

И холодной пищи, чтобы могли

и пить и есть и своё пари выдержать.

А горячего велел им не подавать, потому что

внутри них может спирт загореться.

Так их и привезли в заперти до Петербурга.

И пари ни один друг у друга не выиграл.

Отсюда в судьбе их началась сильная разница.

Англичанина как привезли в Петербург,

врача сразу позвали к нему.

И лекаря, и аптекаря. Покрыли

оставили потеть.

Чтобы ему никто не мешал приказ был дан,

чтобы никто чихать не смел.

Аптекарь раскатал гутаперчивою пилюлю

и сам в рот ему вложил.

Левшу свалили на пол и спрашивают:

-Кто ты такой, и откуда

путь держишь? Есть ли паспорт?

Или какой другой документ?

А левша говорит:

-Мне бы пару слов государю сказать.

У англичан ружья кирпичом не чистят,

вот бы у нас не чистили, а?

Храни Бог войны, они же стрелять не годятся.

-Наш что ли, русский? Дуй за извозчиком.

Привезли левшу в больницу,

а там посмотрели, и говорят:

-Без документов не принимаем.

-Вези его в простонародную, обухвинскую

больницу, там неведомого сословия всех

умирать принимают.

Наконец, один подлекарь

говорит городовому:

-Сходил бы ты лучше к козаку Платову,

он простые чувства имеет.

Так они и достигли Платова,

который теперь опять на своей досадной кушетке лежал.

Платов выслушал, и про левшу вспомнил.

Как же, говорит, братец

очень коротко был с ним знаком.

Даже за волосья его драл.

Не знаю только чем в этом несчастном разе

ему могу помочь.

Потому я совсем отслужился.

И полную уплексию получил.

Меня, говорит, больше не уважают.

До самого утра левшу по всем отдалённым

пунктам таскали, так что он весь избился.

-Скажите государю, что англичане

ружья кирпичом не чистят.

Чтобы и наши не чистили...

А то, храни Бог войны, они же стрелять

не годятся.

С этою верностию левша и помер.

Собственно, имя левши, подобно именам многих

величайших гениев русской земли, навсегда

утраченное для потомства.