Original subtitles

Ну что ж, попробуем!

Я училась на третьем курсе института кинематографии. И пришла я

в институт из Харькова. Конечно, я поступила бы в Харькове, в

драматические, так сказать, отделения. Тем более, я чудово знала

украинскую мову. Я украинскую школу закиншила, все предметы на украинской

мове.

Но я мечтала сниматься в кино.

Именно в кино и в этом жанре.

В жанре легком, веселом, чтобы нести... Я с трех лет, как только научилась

говорить, я петь научилась. Раньше я летела на сцену, чтобы принести людям

улыбку, радость. Вот это возбуждение, возбуждение к жизни. Ах, ах, взлет у

людей, в душе взлет, что я такой прекрасный, я буду с завтрашнего дня

жить по-другому. Вот это...

интуитивное, такое невысказываемое, так сказать, вот это внутри было.

И вдруг

я

на третьем курсе института, и я уже учусь два с половиной курса у Сергея

Герасимова.

замечательного, великого мастера реалистической школы, играет только

драматические роли в институте. И мне, ну, может быть, Люся когда-нибудь и

сыграет, споет, как Ладынина, Любовь Петровна, может быть.

Но фильмов таких не было. Просто их не было. После Орловой и Ладыниной кончился

этот жанр.

И вдруг, вот это вдруг, господин случай, странный.

так сказать, заковыристый такой, качкообразный, господин случай.

Меня вызывает, увидели, что я в самодеятельности в институте, тара-та-та

-та-та-та, по-по-по-по, пою, танцую.

Вызвали меня к фильму «Карнавальная ночь», к режиссеру, молодому худенькому

человеку, Эльдару Александровичу Рязанову, которого все называли Эльдар,

никто не звал Александрович.

Мне было лет 27-28.

Он уже был для меня стар, потому что мне было 19-20.

Мне он казался таким очень смешливым.

Смеющимся еще не успеешь, он и сыграть уже хохочет. Это очень сильно в этом

жанре подбадривало артиста в кадре.

Меня вызвали.

Я ничего не знала про свою внешность.

Я никогда себя не видела на экране. У нас это большой был минус в институте. У

нас не снимали до последних курсов, понимаете. Учебные работы было глухо.

Операторы что-то снимали, но не нас.

Я не знала себя ни на экране, не знала своих ракурсов, не знала своего лица, не

знала своих плюсов, своих минусов.

И потому мне казалось, если я буду...

Вот чем больше я буду мимикой работать, тем я, так сказать, талант.

И вот я снялась у Рязанова в пробах, не прошла. Сначала мы с Юрой Белом,

да, как раз с Белом мы пробовали драматическую, ну, такую разговорную, не

прошли. Потом я пела.

Тогда это было очень модно на испанском языке, на своем личном испанском.

Вот, и очень хорошо все, но морда я делала бог знает что.

Это тоже как-то так все смотрю.

Ну, я и забыла. Ну, не прошла, не прошла. Прошла там какая-то милая

девочка такая, хорошенькая, я не знаю. Потом она стала журналистом и убрала мне

интервью. Очень интересно.

Интересный перепад в жизни такой.

Очень талантливая женщина, но видно, не актриса все-таки, да?

Я иду по коридору.

Вот фильма.

Вот тут третий павильон есть.

Знаете, если модно была одна нижняя юбка, у меня их было три.

У меня это все так, талия, и вот такие три юбки.

И это надо было с Мамонтовки, Мамонтовка 28 километров, общежитие Мамонтовка, 28

километров от Москвы. Вот в этом во всем, и на каблуках, и с сумочкой, и

волосики, это 28 километров, потом метро, потом трамвай, потом пешком,

потом институт. Вот это вот пока дойдешь, пока это, уже умираешь.

Но виду не потому, что я жив.

Я же внутри-то, я уже народная артистка. Потому что когда мне дали народный СССР,

я даже не чхнула. Потому что я в душе была с детства народная. Это все.

И вот идет еще Пырьев. Я увидела Пырьева, этого гениального человека.

Но я выросла на его фильмах. Сейчас это, знаете, кто-то вырос на моих фильмах.

Это очень грустно слушать. Ну, не важно.

Он говорит,

а ну стойте, идите сюда.

И я.

Это в ваших интересах.

Я вас где-то видел.

Я пробовалась. А что ты так хлопочешь лицом?

Успокойся. Я пробовалась. Вот, другое дело. У Рязанов карнавал, другое. А ну

-ка пойдем.

Вот, это другое дело. Ведь вы знаете, как все трудно делать в первый раз.

Песню спеть в первый раз трудно. На полюс слетать трудно.

Третий павильон. Остановили съемки.

Но пришел оператор, гениальный человек, который не только прекрасный оператор,

он дал массу мизансцен, потому что он снимал музыкальную историю, дети Капитан

Агран, то есть и он массу реплик, люди, ау, это его.

Понимаете, этот человек рожден для этого синтетического жанра. Он понимает в

музыке, он понимает в ракурсах, он понимает в красоте, он любит женщин в

кадре. А кадр, знаете, что такое?

Вот камера, да? Она железка. А она у него разговаривает. Я так всегда

чувствую оператора. По железке она говорит. Она со мной разговаривает. И

тут биотоки, и я понимаю, что я прекрасна.

Ну, я говорю сейчас не о себе, а об актрисе.

Каждой.

Он привел меня, сказал Рязанову, оператору уже кольцатому, который меня

никогда не видел.

Сказал, вот значит так.

Оденьте ее.

Ну, она скажет, потому что я уже вижу по ее одеждах, потому что это то, что надо.

Я была впереди времени всегда.

Если я не буду впереди времени по одежде, значит, все, пока, все.

Ну вот. Все будут и хорошие, всю жизнь так, ну, не важно.

Успеем? Успеем.

Я иду впереди вас. Быстро. Ребята!

Живо полетать!

Успокойте ее, найдите прическу, загомеруйте, и будет вам человек.

Дословно. Я это на всю жизнь там запомнил.

И вот в чем я была, в какой одежде, так я и вошла в кадр.

Потом мне что-то перешили с той актрисы, ну, другие размеры.

И исполнилась моя хрустальная мечта детства – черное платье с белой

муточкой. Это лично моя жизнь пошла. Мне уже все доверяли. А ведь были уже

записаны песни с другой актрисой, с другой певицей. Все это заново пошло. А

потом еще прибавили песню о влюбленном пареньке.

Картина снималась сложно, ее закрывали.

Это джаз, это новое время, которое невозможно было удержать. Оно

вырывалось, понимаете? Новое поколение, новое.

Как может сейчас новое, но нам понятно.

Но оно не свое, оно заимствующее. Я не люблю, когда заимствующее оттуда. Это

свое, мы же в закрытой стране. Вот в чем сила картины. В закрытой стране

вырваться в мир.

Таким образом.

Я отвечу на ваш вопрос.

Я шла на большое удовольствие, что наконец-то я иду там, где

петь можно, танцевать. Во мне было столько оптимизма, энергии, этой

искренней, человеческой искренней жажды счастья. Не только себе, людям это

идет с экрана. Вот почему еще по моей части картина идет... Имеет такой успех.

Потому что люди после картины видели, что можно быть такой, что можно быть

такой, что можно быть такой, такой, такой, веселый. Ах, ах, ах. И многие

женились на людмилах, все стали носить мои прически, все стали давиться в

талии. И иногда я иду, думаю, а это я или нет? Ой, я хуже, чем то, что идет

мне навстречу.

Пять минут, пять минут, разобраться, если строго, даже в эти пять минут можно

сделать очень много.

Таким образом, вот за те пять минут, которые я спела в фильме, на утро я уже

не могла выходить на улицы в своем стареньком харьковском пальтишке. Денег

-то вы понимаете, наша страна, ничего не было, общежитие, ни денег, ничего.

Мы должны...

воспитывать нашего зрителя.

Его голыми ногами не воспитаешь.

И если бы рядом со мной не было Ильинского в первые съемочные дни, когда

я тряслась от того, что это Ильинский праздник Святого Иоргина, я все нанесу

из Волга-Волга. Это же невозможно. Я вот так тряслась.

Но чем грандиознее, чем гениальнее актер, режиссер,

Чем мне проще, демократичнее. Он со мной общался, как с равным человеком. И на 3

-4 день я вдруг почувствовала, что я человек.

И даже какие-то ему дела, взяв у моего папы какие-то интересные,

я ему даже, а что если вы так оттянете бантик? И он так, о,

хорошо, это прекрасно.

Ну, какие-то такие вещи, которые удивили бы моего папу, например.

Я думаю, у вас вид какой-то непонятный был.

Да, и вот, значит, со всей серьезностью, товарищи, выйдите как люди и резко так

прямо поставьте вопрос.

Ну, давайте, товарищи, а то у меня времени мало.

Ну, что-то еще такое, что-то еще как-то. И он говорит, о, судом, я была поражена,

что не то, что там...

сидеть там, молчать, что вы там еще.

Он на равных, это великое дело.

Что? А вам что, нравится?

А как я в ящики летел, вам тоже нравится?

Серафим Иванович! Никаких Серафим Ивановичей!

Хватит! Всех вас чувством приведут.

Филиппов.

Филиппов.

Знаете, он однажды исчез ночью.

Ночной буфет работал.

Нет, и все. Ночная съемка.

Искали, искали, вдруг он входит и говорит, люди, ау!

Кольца творит, стоп, это надо снять.

Люди, ау!

Он тогда был влюблен в какую-то женщину, не знаю какую.

Он меня прижал в углу, а ручище огромное, ручище, он же балетный,

ручище, ножище, так.

У нее голубые глаза, ей купил помаду и боты,

красный треугольник.

Вот история, вот история, боты, красный треугольник, понимаете, боты такие

ровные.

А кольца-то, а кольца-то, кольца-то.

Он на всю жизнь мне преподал законы моего

личного операторского, так сказать, приложения, как бы так сказать, моего

личного.

Свет должен быть у тебя лобовой сверху, снизу бэбик.

Вот я потому, если на сцену выйду, и у меня будет вот так вот свет, а публика

будет сидеть, я говорю, здравствуйте, дорогие товарищи, а люди сидят здесь.

У меня лицо само идет, понимаете?

Далее. У меня нос подвижный.

Подвижный нос, и он мне говорит, а ну-ка сделайте носик. С тех пор эта деталь

всегда со мной.

Вот теперь он у меня не движется.

А если бы он был сейчас мне сделан, у меня сейчас сделан нос, чуть-чуть, ну,

подтяжка носа называется, да?

Ну, вот так вот.

То он движется, и вот такое вот производит странное впечатление. Но!

В ролях, где нужно мне быть сейчас такой, а потом такой, никто не понимает.

Никто не знает, ну, как должно быть.

То я роль так начинаю, заканчиваю так, или так начинаю, заканчиваю так, или ну

что оно такое. Это очень хорошая деталь.

Но это только мастер может подсказать.

Слушай, Сережа, этот дед натолкнул меня на очень интересную идею.

Ах, я-то вошла я в кадр, у меня были мешки.

Мешочки такие, в 20 лет мешочки. У папы, мамы я так разбиралась, почему?

Почему с утра мешочки? Ну, такое вот строение какое-то было.

Вот, и он говорит, что-то у него черно под

глазами, как у негра в желудке после черного кофе.

Так, ну что ж, товарищи, коллектив большой, народ квалифицированный, работа

проделана большая, у меня личных сомнений нет, это дело так не пойдет.

Думаю, так, вот я вошла в кадр. Это первый мой кадр.

Я в своей одежде.

Я чуть не заплакала.

Думаю, вот попала. Ой, какие циничные, жуткие кинога, правильно говорили?

И начала играть Беловым, что-то не помню, куда-то в сцену. О, стоп!

Актриса! Он из 36 букв 42 не выговаривал.

Роскошный человек.

Актриса!

И все вокруг меня стало очень такое хорошее, очень поле, внимание.

Я с ним встречалась и в Америке, он эмигрировал потом, очень

глупо так получилось. Его сын уехал в Израиль, из-за этого его убрали со

студии, и он уехал. И там в Лос-Анджелесе у меня был концерт, где он

был, и я для него специально пела, и мы фотографировались.

Потому что это один из самых великих операторов.

Потому что там сочетание, такой микс, уникальный микс, понимаете, вещей,

которые невозможно смешать. А у него все смешано. Потому что он играл, работал,

«Третий удар» снимал, тоже великолепно. «Третий удар», там есть Сталин играл,

да? Он сфотографировался со Сталином, актером.

И когда, он говорит, меня останавливают.

красный свет, проезжаю спокойно, я со Сталиным, извините, и проезжал.

У меня вообще уникальный человек, уникальный.

Да, после «Карнавальной ночи» было еще 2-3 фильма, которые ни в коем случае не

были, ну там уже не было той, того, группы той, чтобы все клялось, все в

десятку попало, оператор, режиссер, и монтаж, и музыка, и все, это не бывает.

Это бывает очень редко, потому карнавальная ночь, мы говорим о ней.

И да еще были всякие такие вещи, которые нет смысла говорить.

Надо было использовать мою популярность.

А я на это не пошла.

Просто от такой интуиции, интуитивно.

Приближался фестиваль 1957 года, надо было всех как-то задействовать.

Впервые к нам. Вы не понимаете, о чем я говорю?

Нет.

Понимаете, так и в нити.

Впервые приезжали к нам иностранцы, впервые.

А мы, значит, вот мало ли что, как чего. Но я не пошла в эту организацию.

И как-то так медленно расползся слух и министр культуры Михайлов тогда.

Он сказал, что я не люблю родину свою, что я не патриот, что такой фамилии не

будет.

Раздавим.

Ну вот и потихонечку раздавили.

Негласный закон не снимать, он как-то разошелся.

А я это не понимала. Я потом только сообразила. Ну поймите, Харьков, из

Харькова девочка, это все-таки послевоенное время, да?

Откуда я могла знать чего-то, когда мы за родину, за Сталина готовы были все

умереть? Я все всегда готова была умереть за родину. Это моя была мечта.

Одна из мечт.

Вот так бы я воспитана была.

Ну и вот как-то так потихонечку, пока не сменилось правительство, пока не

сменилось новая общественная, политическая, экономическая структуры

страны. И вдруг понадобились другие кадры, другие

люди.

Опыт мой, внешность держалась.

Понимаете, вот не было еще ножниц этих, понимаете, когда внешность в одну

сторону, а...

возможности в другую сторону.

И я попала в каких-то очень хороших, каким-то очень хорошим людям.

Трегубович,

Венгеров, это все очень... Ленфильм, Ленфильм меня спас, Ленфильм.

К Ленфильму я попала вновь и стала сниматься. И вдруг я стала в 70-80-х

годах актрисой, без которой никто не мыслил себе картину. А где же вы вчера

были? Вчера вы со мной не здоровались.

А сегодня мне нужно было сжать сердце и сделать вид, что я этого не помню.

И я снимала, снимала, снимала. Вот пока пришла перестройка. Пока пришли новые

кадры. Сметем все то.

Только-только начала.

Так что я всю жизнь вот так вот.

А это я не знаю, сильный или не сильный. Я больше ничего не... Тогда надо было

умирать. А как? Я больше ничего не умею делать. Это моя жизнь.

Я ездила по всем задворкам великой страны.

Нигде не стеснялась выступать. Ни на заводах, ни в столовых, ни в тюрьме, ни

на фабриках.

Что

такое

карнавальность? Сейчас для меня я понимаю, что это был большой прорыв

всего кинематографа. И народа, и нации, если хотите.

Понимаете, прорыв в то, чего сами не знали.

Если ты идешь и думаешь, что сейчас сделаешь гениально, это ерунда. Ты идешь

и не знаешь, что ждет впереди. Вот тогда получается прорыв. Мы же ничего не

знали. Мы получали удовольствие, и все. И вдруг картина, это вдруг, господин

случай, он случился.

А потом она мне принесла так много болей, кривотолков, разочарований.

Людей сначала ох, а потом ну что, ну голосок, ну талия, ну это же пройдет.

Это я все слышала.

Мне сделали из меня ох, а потом как всегда.

И вот это пережить, это очень трудно.

Как пережить, не могу сказать.

Просто пережить.

Передислоцировала, наверное, свои силы, свою энергетику на что-то другое. Я

писала песни, куда-то ездила, что-то пробовала. Я не могу передать вам.

Озвучила в массовке.

О чем вы говорите? Я сейчас, я еще не знаю, я тоже еще не вошла никуда.

Не понимаю, что происходит.

Работаю, делаю свое дело. Никаких нет, так сказать, как говорится, заводов,

фабрики нефти, газа, ничего нет.

Живу той же жизнью. Но как не было ничего, а есть только популярность, а

это самое главное.

Самое главное, чего я в жизни достигла, это признание людей.

А выход этого ничего не может быть.