Original subtitles

В столице полуразрушенного рейха между обломками домов женщины со страхом в глазах делятся безумными советами. Если на носу очки, то красные тебя не тронут. Другие верят в чудодейственную силу грязи на лице и имитацию синдромов ТИФа. Но четыре месяца спустя они поймут, что эти хитрости окажутся бесполезными. В этом видео вы узнаете шокирующие подробности о действиях советских войск в отношении германского населения в апреле-мая 45-го. Поймете истинные причины происходившего и увидите, какими методами власти СССР замалчивали эту тему целую эпоху. Последний месяц 44-го. Столица Великой Германии под постоянными авиаударами. За 24 часа люди прячутся в бомбоубежищах семь раз подряд. Союзная авиация атакует волна за волной. Город живет мрачными шутками. Рождественский бесцеллер среди анекдотов. Дари близким то, что точно пригодится - гроб и венок. На руинах зданий люди оставляют координаты своего нового жилья. Рядом нацисты рисуют предупреждения. За грабежи казним на месте. Традиционное прощание заменило новая фраза - "Блай Бьюбрик, выживи". Но больше всего, берлинцев пугает не голод и не бомбардировки. Они боятся русских с востока. Йозеф Геббельс неустанно повторяет по радио о зверствах в Немерздорфе, маленьком городке в восточной Пруссии, где войска Красной Армии насиловали и убивали сотни жителей. Пропаганда работает безотказно. Женщины в очередях за хлебом шепотом обмениваются слухами. Страх настолько силен, что многие уже заранее решили - лучше покончить с собой, чем попасть в руки советских солдат. Декабрьское наступление немцев в Варденнах ненадолго подняло боевой дух населения. Люди снова поверили в чудо оружия и рейх. Но в штабе генерал Гейнс Гудериан смотрит на карты Восточного фронта и видит катастрофу. Он предупреждает Гитлера - Красная Армия сосредотачивает колоссальные силы для массированного наступления. Разведка докладывает о тысячах танков, сотнях тысяч солдат, горах снарядов на складах. Удар будет страшным. Гитлер отвергает эти оценки с презрением. Он убежден, что советские дивизии слабы, что это блеф, что главная угроза - на Западе. Фюрер упорно держится за орденское направление, перебрасывая туда последние резервы. Восточный фронт остается без подкреплений. Гудериан выходит из ставки с тяжелым предчувствием. Катастрофа неизбежна и он ничего не может сделать. 13 января 45 года это предчувствие станет реальностью. Генерал Иван Данилович Черниховский поднимает войска 2-го Белорусского фронта в наступление на Восточную Пруссию. Перед атакой политработники обходят окопы и произносят. Вы входите в логово-фашистского зверя. Помните, что творили немцы на нашей земле. Отомстите за каждого убитого, за каждую слезу наших матерей. Немецкая оборона рушится под ударами советских танковых клиньев. Части вермахта пытаются организовать сопротивление, но их слишком мало против лавины наступающих войск. К 24 января танки Черниховского стоят у ворот Кенигсберга, столицы Восточной Пруссии. Немецкие генералы требуют немедленной эвакуации гражданского населения, но получают отказ. Гауляйтер Эрих Кох, региональный партийный лидер Восточной Пруссии, категорически запрещает эвакуацию. Он называет это паникерством и пораженчеством. Кох уверен, что вермахт остановит русских, что линия фронта стабилизируется, что эвакуация подорвет боевой дух войск. Более того, он по ошибке или злому умыслу направляет поезда с беженцами прямо в районы, уже захваченные советскими войсками. Эшелоны с женщинами, детьми и стариками попадают под артиллерийский огонь или встречаются с передовыми частями Красной Армии. Хаос превращается в кошмар. Но когда советские танки появляются в пригородах, где находится штаб самого Коха, Гауляйтер первым бежит на запад, бросив миллионы жителей на произвол судьбы. НКВД, следующее за наступающими советскими войсками, обнаруживает страшную находку в одной из деревень. Сто трупов женщин в снегу, едва присыпанных. У всех на одежде - желтые звезды Давида. Пулевые отверстия в затылках. Это были еврейки из рабочей колонны, которых немецкие охранники расстреляли перед отступлением, чтобы они не достались русским. Находка тщательно документируется, фотографируется и передается в палит управления фронта. Эти снимки будут показаны тысячам советских солдат. С января по середину февраля 8,5 миллионов немцев покидают свои дома в Восточной Пруссии, Селезии и Померании. Это крупнейшее перемещение населения в истории Европы. Многие не доберутся до безопасных районов. Кто-то замерзнет в пути, кто-то утонет при переправе через залив, кто-то попадет под бомбардировку. А те, кто остался, встретятся лицом к лицу с Красной Армией. Февраль 1945 года. Красная армия входит в первые немецкие деревни на территории Рейха. Солдаты замирают, не веря своим глазам. Перед ними белые дома с аккуратными черепичными крышами, ухоженные сады даже зимой, крепкие заборы. В окнах настоящие стекла, не фанера. На улицах чистота. Люди здесь живут так, словно войны вообще не было. Старший сержант Николай Орлов входит в первый попавшийся дом. Внутри его ждет шок. Мебель целая, не сломанная на дрова. На столе белая скатерть. В буфете - фарфоровая посуда. Орлов вспоминает свою деревню под Смоленском. От нее остались только печные трубы после прихода немцев. Вспоминает, как его мать копала мерзлую землю голыми руками, пытаясь найти хоть что-то съестное. А здесь, в доме врага, в погребе стоят банки с вареньем, мешки с мукой, копченые о корока. Политрук майор Громов собирает бойцов и произносит короткую речь. Он напоминает им о концентрационном лагере Яновский под Львовом, который они освободили летом сорок четвертого. Напоминает о свежих трупах в неглубоких песчаных могилах, едва присыпанных землей. Невыносимый трупный запах, тучи мух. Руки у погибших были связаны за спиной проволокой. В черепах - пулевые отверстия. У женщин волосы выдраны. Немецкие охранники вырывали их, когда тащили к траншеям для расстрела. Громов зачитывает показания выжившего узника о коменданте лагеря штурмбанфюры Ревильгаузе. Этот гад развлекался тем, что стрелял по заключенным, пиловшим на территории лагеря, просто так, от скуки. Его любимой забавой было приказывать охранникам подбрасывать еврейских детей в воздух и стрелять по ним на лету. Его девятилетняя дочь смотрела на это из окна и кричала в восторге. «Папа, еще раз, еще раз!» Солдаты слушают молча, сжимая автоматы побелевшими пальцами. Фотографии зверств тщательно размножены советской пропагандистской машиной. Каждый солдат видел эти снимки. Горы истощенных трупов, детские тела в канавах, женщин с выжженными на лбу звездами. Газеты печатают лозунги «Убей немца! Отомсти Гитлеровцам!». Этот постоянный поток антинемецких сообщений формирует у войск ненависть и жажду возмездия. Политработники не дают солдатам забыть ни на минуту, кто перед ними. Особенно сильно действует на солдат вид своих соотечественниц, истощенных девушек шестнадцати-семнадцати лет, угнанных немцами на работы в рейх. Они рыдают на руках освободителей, рассказывая о том, как их вырвали из родных деревень, как везли в товарных вагонах, как использовали на немецких фермах и заводах хуже скота. У многих на руках выжжены номера, их украденная молодость, их слезы, их беззащитность – все это требует мести. Красная армия видит резкий контраст. Советская земля, которую прошли немцы – выжженная пустыня. А здесь, в Германии, все цело. Никто не жег их дома, не угонял в рабство, не вешал на столбах. Это несправедливость, это разница, режет глаза и разжигает гнев. Младший лейтенант Василий Гросман, военный корреспондент, записывает в дневнике. Солдаты смотрят на немецкие дома с такой ненавистью, словно хотят сжечь их взглядом. Они не могут понять, почему у этих людей все есть, когда наши матери голодают. Почему их дети играют с игрушками, когда наши дети лежат в братских могилах. Эта зависть, смешанная с гневом и алкоголем, породит чудовищные преступления. Разложение дисциплины начинается почти сразу. Быстрое продвижение войск создает хаотичную обстановку. Командиры заняты военными задачами - окружить, отрезать, взять город, не дать противнику закрепиться. Некоторые офицеры сознательно закрывают глаза на поведение подчиненных, считая это естественной реакцией на немецкие зверства. Психологическое воздействие войны сделало свое дело. Годы жестоких боев, потери товарищей, постоянная угроза смерти глубоко повлияли на психику бойцов. 2 мая 1945 года. 6 часов утра. Советские войска захватывают последний оплот нацистского режима - рейх с канцелярию в центре Берлина. Над Рейхстагом поднимается красный флаг с серпом и молотом. Берлин, столица Третьего Рейха, сердце нацистской Германии, пал. Война в Европе фактически закончена. Для советских солдат это момент огромной радости и облегчения. Они прошли путь от Волги до Эльбы, потеряв миллионы товарищей. Начинаются стихийные торжества прямо на улицах разрушенной столицы. Самое главное - они находят алкоголь. Немецкие подвалы полны спиртного. Вино, шнапс, коньяк, ликеры - все, что не успели выпить или уничтожить защитники города. Солдаты пьют из бутылок, из касок, из всего, что попадается под руку. Некоторые находят аптеки и пьют технический спирт, одиколон, любую жидкость с градусами. Пьянство принимает массовый характер. Целые подразделения напиваются до беспамятства. Офицеры пытаются остановить это безобразие, но сами часто присоединяются к празднованию. Политрук капитан Соколов пытается призвать бойцов к порядку. Он собирает роту и говорит о том, что война закончена, что теперь нужно вести себя достойно, что мир смотрит на победителей. Его слушают в полуха. Кто-то передает бутылку шнапса по рядам, кто-то уже еле стоит на ногах. Соколов понимает, что контролировать ситуацию невозможно. Слишком много эмоций, слишком долго длилась война, слишком доступен алкоголь. Первые два-три дня оккупации относительно спокойны для берлинцев. Советские войска заняты преследованием остатков разбитых немецких частей, пытающихся прорваться на запад. Передовые подразделения уходят из города дальше, к Эльбе, где должны встретиться с американцами. Гражданское население осторожно выходит из бункеров и подвалов. Люди не верят, что остались живы. Они видят советских солдат, раздающих хлеб детям, помогающих старикам расчистить завалы, делящихся табаком с немецкими мужчинами. Некоторые жители думают, что все обойдется, что русские оказались не такими страшными, как говорила пропаганда Геббельса. С четвертого дня ситуация резко меняется. В город входят тыловые части, строительные батальоны, обозные роты, заградительные отряды НКВД. Эти солдаты не участвовали в тяжелых боях, не теряли товарищей под пулями. Но они видели все, что немцы оставили после себя на советской земле. Они полны желания отомстить. У них много свободного времени и минимальный контроль со стороны командиров. Они начинают методично обходить дома. Солдаты врываются в квартиры и подвалы без предупреждения, выбивают двери прикладами, разбивают окна, ищут спрятанное оружие, ценности, часы, украшения. Забирают все, что представляет хоть какую-то ценность. Радиоприемники, фотоаппараты, велосипеды, швейные машинки. Особенно ценятся наручные часы. У некоторых солдат на руках по 5-6 штук. Грабеж приобретает тотальный характер. В одном из подвалов района Шарлоттенбург группа немецких ополченцев из фолькштурма вывесила белый флаг и вышла с поднятыми руками. Пьяные красноармейцы расстреляли их всех из автоматов прямо у входа. Трупы пролежали там три дня. Никто не решался их убрать. Начинается то, чего больше всего боялись немецкие женщины. Солдаты ищут не только вещи, они ищут женщин. Методично обходят квартиры, светят фонариками в темные углы подвалов, проверяют чердаки. Женщины всех возрастов становятся добычей. От девочек до старух возраст не имеет значения для пьяных солдат. Насилие происходит везде - в квартирах, на лестницах, в подвалах, прямо на улицах среди руин. Дисциплина в Красной Армии окончательно рушится. Офицеры либо бессильны что-то сделать, либо сами участвуют в грабежах и насилии. Военная полиция пытается патрулировать улицы, но ее слишком мало. Приказы командования фронта о наведении порядка игнорируются. Солдаты чувствуют безнаказанность. Война закончена, враг повержен. Теперь можно брать все, что хочется. Берлин превращается в город ужаса для его жителей, особенно для женщин. Третье мая, десять часов вечера. Бункер у станции Халешор-Банхов - одно из крупнейших убежищ Берлина. Железобетонная конструкция с тремя надземными и двумя подземными этажами. Толщина стен 4,5 метра. Рассчитано выдержать прямое попадание тяжелой бомбы. Площадь 3600 квадратных метров. Проектная вместимость - 2000 человек. Фактически внутри находится около 12 тысяч берлинцев. Главная проблема - вода. Во водопровод не работает уже неделю. Возле станции есть один уцелевший насос во дворе. Молодые женщины и девушки у входа в бункер по очереди рискуют жизнью, выбегая под обстрелом к этому насосу с ведрами и кастрюлями. Советские снайперы стреляют по всему движущемуся. Из десяти женщин возвращаются семь. Остальные остаются лежать у колонки с простреленными головами. Но вода нужна всем. Дети плачут от жажды, старики умирают от обезвоживания. Те, кто возвращается живыми с ведрами воды, становятся героинями. Им отдают последний хлеб, их благословляют, о них молятся. Моральный дух среди немецких солдат и ополченцев, укрывшихся в бункере, полностью упал. Даже те, кто еще вчера клялся защищать фюрера до последней капли крови, теперь выглядят растерянными и напуганными. Многие уже сбросили мундиры и переоделись в гражданское. Офицеры срывают погоны, солдаты закапывают автоматы в развалинах. Дезертирство стало нормой, нет смысла умирать за проигранную войну. Патрули СС еще вешают дезертиров на фонарных столбах с табличкой «Я трус». Но в бункер таким патрулям не добраться. Приближение советских войск особенно сильно влияет на молодых солдат вермахта и фолькштурма, мальчишек, не достигших совершеннолетия, которых бросили в бой в последние недели. Они отчаянно хотят лишиться девственности пока не поздно. Девушки, напуганные слухами о зверствах русских, предпочитают отдаться сначала своим, немецким парням. По крайней мере, это будет по доброй воле. Норвежский журналист Теодор Бринкман, застрявший в Берлине, позже напишет о том, что видел в этом бункере. Юноши и девушки придавались своим инстинктам в лихорадочной погоне за последним наслаждением. Это была не любовь и даже не похоть в обычном смысле. Это была отчаянная попытка ухватиться за жизнь перед лицом неминуемой катастрофы. Но Бринкман не понимает или не хочет понимать, что для девушек это не наслаждение, а страх перед тем, что ждет их с приходом советских солдат. Ночью третьего мая в бункер врываются первые красноармейцы. Их трое - все пьяные. Они спускаются по лестнице с фонарями и автоматами наперевес. Солдаты светят фонарями по лицам, выбирая. Останавливаются на молодой женщине с ребенком на руках. Вырывают ребенка, отдают стоящие рядом старухе. Тащат женщину к выходу. Она кричит, вырывается, цепляется за перила. Один из солдат бьет ее прикладом по лицу. Через полчаса солдаты возвращаются. Теперь их уже пятеро. Выбирают еще двух женщин, одной около сорока лет, другой лет шестнадцать. Девочка начинает истерически кричать. Мать пытается встать на колени перед солдатами, что-то умоляет по-немецки. Солдат показывает ей автомат. Остальные сидят сжавшись и опустив головы. Никто не пытается сопротивляться. Бесполезно. Мужчины отворачиваются не в силах смотреть. Их беспомощность убивает их изнутри. Полицейский отчет, который позже составит новый антифашистский бургомист района Нойкельн, опишет один из типичных инцидентов той ночи. Три русских солдата разбили окно в коридоре второго этажа, заставили жильца открыть дверь в квартиру, обыскали все комнаты. Когда одна из женщин попыталась закричать, солдаты приставили ей к голове пистолет. Другая женщина позвала мать из соседней комнаты. Солдат заставил мать войти в другую комнату и удерживал ее там, направив на нее автомат, обыскивая чемоданы. Тем временем двое других солдат издевались над дочерью. К утру бункер у Халишор Банхов превратился вместо сплошного кошмара. Женщины сидят, уткнувшись лицами в колени. Многие плачут беззвучно. Дети не понимают, что происходит, но чувствуют ужас взрослых и тоже молчат. Мужчины смотрят в пол. Они ничего не смогли сделать. Не защитили своих жен, дочерей, сестер. Это унижение, эта беспомощность сломает многих из них навсегда. 8 мая 1945 года. День официальной капитуляции Германии. Маргарита Бовери, 34-летняя журналистка, едет на велосипеде по разрушенным улицам за продуктами. Возле разбомбленной булочной встречает знакомую, Анну, 20-летнюю секретаршу из соседнего дома. Анна выглядит ужасно. Растрепанные волосы, синяк под глазом, порванное платье заколото булавками. Маргарита останавливается. Что случилось? Анна отвечает тихо, безэмоционально. Была в плену у русских 14 дней. На их базе в Карлсхорсте. Меня насиловали каждый день, иногда по несколько раз. Но кормили хорошо. Настоящий хлеб, консервы, даже шоколад. Когда надоело, отпустили. Она говорит это так спокойно, словно рассказывает о походе в магазин. Маргарита понимает. Девушка в шоке. Психика защищается отстраненностью. Маргарита начинает вести дневник. Это станет одним из важнейших свидетельств о Берлине весной сорок пятого. Она пишет. Насилие стало рутиной. Женщины обмениваются историями так же буднично, как раньше рецептами. Фрау Кох из третьего подъезда три раза за ночь. Фроэля Эннбеккер один раз, но солдат был жестоким, сломал руку. Госпожа Краус утверждает, что русские не трогают женщин в очках. На дело очки матери, ее обошли стороной. Хотелось бы знать, работает ли это на самом деле. Соседа Маргариты, Гера Мюллера, застрелили позавчера. Он пытался защитить 17-летнюю дочь от трех пьяных солдат. Схватил кочергу, замахнулся. Солдат выстрелил ему в грудь. Дочь все равно изнасиловали все трое прямо рядом с телом отца. Теперь она сидит в квартире, смотрит в одну точку, не разговаривает. Мать пытается накормить, девушка отталкивает еду. Маргарита записывает. Войска были довольно пьяны, но различали молодых и старых. Это уже прогресс. Сначала насиловали вообще всех. Теперь предпочитают молодых, хотя и старухам достается. Даже евреи и антифашисты, вышедшие встретить освободителей, чувствуют себя преданными. Ингдах Крон, 25-летняя еврейка, пряталась с матерью 2,5 года в тайной комнате. Когда услышали русскую речь, плакали отчасти. Наконец-то свобода. Ингдах выбежала из подвала с красной повязкой антифашиста на рукаве. Увидела советских солдат, побежала с улыбкой. Один темноволосый боец посмотрел на нее, улыбнулся и схватил за рукав. «Ком, фрау!» Ингдах не поняла сразу. Солдат потащил ее к подъезду. Она вырывалась, кричала по-русски. «Я еврейка, я своя». Ему было все равно. Ингдах вырвалась, побежала к матери. Мать вздохнула тяжело. Значит, это правда. Они достали еврейские удостоверения, документы, которые при нацистах означали смерть, а теперь должны защитить. Через два часа спустились трое солдат. Ингдах протянула им бумаги, показала желтую звезду. Солдаты покрутили документы, посмотрели на немецкие буквы, пожали плечами, бросили на пол. Они не хотели читать. Им было все равно. Ингдах и ее мать изнасиловали тем вечером. Мать скажет потом. «Мы пережили Гитлера, теперь нужно пережить и это». В районе Далем происходят особенно жуткие сцены. Отцы защищают дочерей и гибнут. Профессор Ганс Вайнер, 60-летний историк, приградил дорогу пятерым солдатам, пришедшим за 18-летней дочерью Эльзой. Он говорил по-русски, объяснял, что антифашист. Есть документы. Солдаты оттолкнули его. Он схватил одного за руку, автоматная очередь в упор. Женщин насилуют везде. На крышах домов многие после бросаются вниз. В подвалах Маргарита видела тела трех женщин, висящих на трубах, повесились после изнасилования. В церкви святого Михаила солдаты изнасиловали монахинь в алтаре. Настоятельница, 72-летняя мать Агнесса, пыталась остановить их. Они ударили прикладом по голове. Перелом черепа. Смерть. Маргарита замечает странное. Поведение солдат непредсказуемо. Один насилуют в подвале, а через час другой помогает той же женщине донести ведра. Один стреляет в отца, другой делится хлебом с ребенком. Один грабит квартиру, другой возвращает вещи соседям. Маргарита пишет. Это как стихийное бедствие. Ураган разрушает один дом, другой оставляет целым. Фрау Шмидт изнасиловали шесть раз за ночь. Фрау Вагнер, ее соседка, ни разу. Просто не зашли. Случайность определяет судьбу. Группа саперов ведет себя иначе. Они стучат в дверь, не выбивают. Спрашивают по-немецки. Есть больные. Находит прикованную к постели фрау Кауфман, умирающую от туберкулеза. Оставляют тушенку, хлеб, сахар. Один солдат, молодой парень лет двадцати, гладит по голове ее сына, дает шоколадку. Уходит, ничего не взяв. Фрау Кауфман плачет от благодарности. Первые добрые люди за много дней. На следующий день приходит другая группа. Пьяные, агрессивные. Крушат мебель, требуют часы. Насилуют двух женщин в коридоре. Маргарита записывает. Они как дети. Жестокие дети с автоматами. Могут убить человека, изнасиловать женщину, а через минуту восхищаться кроликами и кормить их морковкой. Невозможно их понять. Самое страшное для Маргариты - встреча с советской телефонисткой, младшим сержантом Райей Раткиной. Райя говорит по-немецки. Маргарита спрашивает. Как вы можете смотреть на это? Вы же женщина. Райя отвечает жестко. Конечно, это война. Вы думаете легко прощать? Я видела ваши белые дома с розами. Видела магазины, сытую жизнь. Потом вспоминала свою деревню. Пепел, трупы. Изнасилованных девушек с выжженными свастиками на груди. Мне самой хотелось вас мучить. Хотелось видеть ваши слезы. Райя рассказывает историю. Пять немецких девушек пришли в батальон после ночи насилия. Просили помощи. Командир собрал солдат, предложил девушкам опознать насильников. Обещал расстрелять на месте. Девушки посмотрели на строй. Молодые ребята, многим по восемнадцать, смертельно напуганные. Отказались указывать. Сказали - хватит крови. Ушли ни с чем. Райя заключает. Такими добрыми, какими вы хотите нас видеть, мы станем не скоро. Может через десятки лет. Сейчас невозможно. Слишком много боли, ненависти. Вы ее посеяли на нашей земле. Теперь вы будете пожинать это на своей земле. Середина мая 1945 года. Берлинские женщины приспосабливаются к новой реальности. Ворабатывают стратегии выживания, передают их друг другу шепотом в очередях за водой. Это негласная война за сохранение себя, достоинства жизни. Первая тактика - сделать себя непривлекательной. Женщины натирают лица сажей, грязью, залой. Коротко стригут волосы или прячут. Одеваются в мужскую одежду. Штаны, пиджаки, кепки. Фрау Эрика Зомер надевает костюм умершего мужа, мажет лицо машинным маслом. Неделю притворяется мужчиной. Это срабатывает, солдаты не обращают внимания. Другие надевают несколько слоев одежды. Три юбки, две кофты, фартук. Фигура становится бесформенной, толстой, менее женственной. К тому же снять несколько слоев сложнее, это дает секунды для сопротивления или бегства. Молодая Гретель Фишер оборачивает грудь бинтами, чтобы казаться мальчиком. Ходит сутулись, говорит низким голосом. Ее младшей сестре повезло меньше, схватили, несмотря на ухищрение. Притворится больной эффективный способ. Женщины рисуют сыпь свекольным соком, имитируя тиф. Кричат тифус, когда входят солдаты. Даже пьяные боятся заразиться и отступают. Некоторые утверждают, что больны венерическими болезнями. Показывают поддельные справки, хотя солдаты не читают по-немецки. Но само слово «сифилис» иногда действует. Главное – прятаться. Женщины проводят большую часть времени в подвалах, чердаках, тайных комнатах. Опасны вечер и ночь, когда солдаты наиболее активны и пьяны. Днем можно выйти за водой, но с наступлением сумерек женщины исчезают с улиц. Фрау Анна Вебер прячет 19-летнюю дочь Клару в угольном подвале. Девушка сидит там по 12 часов в темноте. Через неделю кашляет кровью. Туберкулез. Но мать считает это меньшим злом. Женщины передвигаются только группами. Пять-шесть человек вместе, часто с детьми. Надеются, что численность даст безопасность. Помогает не всегда. Группу из семи женщин, шедших за водой, окружили десять пьяных солдат. Изнасиловали всех семерых на улице, на площади перед церковью. Прохожие отворачивались. Подкуп становится искусством выживания. Женщины предлагают часы, украшения, фотоаппараты, радио. Иногда срабатывает. Солдат берет часы и уходит. Иногда берет и все равно насилует. Фрау Марта Кригер отдала золотое кольцо, серьги-матери, серебряный портсигар, трем солдатам. Они взяли и ушли, не тронув. Ее соседка отдала больше. Все равно изнасилована. Женщины создают общинные сети защиты. Объединяются по домам. Организуют дежурство у входов для предупреждения. Строят баррикады в подвалах, шкафы, столы, матрасы. Это дает минуты, чтобы спрятаться. В одном доме выкопали тайную нишу в стене, закрывающуюся фальшивой кладкой. Там могли прятаться трое. Это спасло несколько девушек. Самая неоднозначная стратегия - покровительство офицера. Женщины быстро понимают. Если есть свой офицер, рядовые боятся трогать. Офицерское звание дает защиту, но за это нужно платить. Добровольными близкими отношениями. Парадокс страшный. Чтобы избежать многократных изнасилований рядовыми, женщина должна отдаться одному офицеру. Анонимная раскащица, чей дневник позже станет книгой женщина в Берлине, описывает момент решения. После третьего изнасилования за два дня она приняла решение. Мне нужен влиятельный мужчина, офицер высокого ранга, который защитит. Я больше не просто добыча. Я буду действовать, планировать, контролировать ситуацию. Она начала тренировать фразы на русском, научилась отличать звание по погонам. Выследила майора, часто проходившего мимо. Заговорила, предложила чай и страф. Майор, удивленный инициативой, согласился. Так началась странная связь. Он защищал ее от солдат, давал продукты, она делила с ним постель. Это был не любовь и нелегкодоступность, это был контракт на выживание. Многие пошли этим путем. Некоторые находили офицеров достойными людьми, образованными, возникали подобия привязанности. Майор Николай Белов, военный инженер из Ленинграда, защищал целую семью, мать, двух дочерей, бабушку. Жил в их доме, следил, чтобы солдаты не беспокоили, играл с детьми, помогал чинить крышу. Взамен старшая дочь 26-летняя Хельга делила с ним постель. Когда его часть перебросили, вся семья плакала, боялись, что начнется заново. Знание русского языка давало преимущество. Фрау Ирма Шмидт, знавшая русский, использовала это мастерски. Она встречала солдат у входа, говорила с ними на их языке, предлагала самогон, который гнала из картофельных очисток. Солдаты считали ее своей, приходили к ней просто поговорить. Она становилась для них связью с домом, напоминанием о матери или сестре. Это спасло не только ее, но и соседок. Солдаты не трогали дом русской фрау Ирмы. Конец мая 1945 года. Берлинские больницы и клиники переполнены женщинами с одинаковыми симптомами. Врачи ставят диагнозы, но все знают настоящую причину. Масштаб того, что произошло в Германии весной 45-го, начинает проявляться в цифрах. И эти цифры ужасают. Только в Берлине по самым осторожным оценкам были изнасилованы от 90 до 100 тысяч женщин. По всей Германии до 2-х миллионов. Многие подвергались насилию многократно. До 10 тысяч женщин умерли непосредственно в результате нападений - от полученных травм, от сердечных приступов, от самоубийств сразу после. Восточная Пруссия, Селезия, Помирания - пострадали не меньше столицы. В маленьких городках, где советские войска проходили в январе-феврале, также были зафиксированы случаи. Но смерть во время нападения - не единственная трагедия. Массовые беременности становятся катастрофой. 1000 женщин беременеют в результате насилия. Министерство внутренних дел вынуждено признать проблему и рекомендует создание специальных абортных отделений в крупных городах. Аборты, запрещенные при нацистах под страхом смертной казни, теперь разрешаются. В берлинском районной Кёльн открывается одно из таких отделений. С июня 1945 по август 1945 здесь проводят почти тысячу абортов по причине изнасилования советскими солдатами. Это только один район одного города. По всей Германии счет идет на десятки тысяч. Врачи и медсестры работают в тяжелейших условиях. Не хватает инструментов, лекарств, анестезии. Среди медиков и антифашисты, назначенные новыми властями, и бывшие члены нацистской партии, временно отстраненные от частной практики, но допущенные к работе из-за нехватки кадров. Доктор Ханс Вернер, гинеколог из Шарлоттенбурга, позже вспоминал. «Я делал по 10-15 абортов в день. Женщины стояли в очереди как за хлебом. Многие плакали, многие молчали с каменными лицами. Самый молодой было 13 лет, самый взрослый — 48». Встречались формулировки, отражающие расовые предрассудки того времени. Некоторые женщины указывают в заявлениях, что были изнасилованы монголами или азиатами, намекая на неприемлемость рождения ребенка неорийского происхождения. Это наследие нацистской идеологии, которая не исчезла мгновенно с падением режима. Доктор Вернер вспоминает особенно тяжелый случай. 15-летняя Гретель Мюллер пришла на аборт на пятом месяце беременности. Ее изнасиловали в январе в восточной Пруссии. Семья бежала в Берлин, думали, что месячные пропали от стресса и голода, когда поняли, что беременность уже слишком поздно. Аборт на таком сроке крайне опасен, но девочка умоляла. Операция прошла с осложнениями. Гретель чуть не умерла от кровопотери. Выжила, но потеряла способность иметь детей в будущем. Распространение венерических заболеваний приобретает масштабы эпидемии. Сифилис, гонорея, другие инфекции передаются от солдат к жертвам насилия. Врачи, возвращающиеся к работе после хаоса последних недель войны, сосредотачиваются на обследовании женщин и девочек. Очереди на прием растягиваются на недели. Фрау Анна Беккер, медсестра из районной поликлиники в Темпельхофе, ведет статистику. За июнь-июль 45-го она регистрирует 233 случая венерических заболеваний у женщин, напрямую связанных с изнасилованиями. Это только те, кто обратился за помощью. Многие не обращаются из-за стыда или страха. Дети, рожденные в результате изнасилований, становятся отдельной трагедией. Их называют «русскими детьми» — клеймо на всю жизнь. Многих отдают в детские дома сразу после рождения. Матери не могут смотреть на них без ненависти и боли. Некоторых детей оставляют в больницах анонимно, даже не регистрируя рождение. Те, кого матери все же оставляют себе, растут с бременем своего происхождения, которое рано или поздно становится известным. Фрау Хельга Шмидт решает оставить ребенка. Она единственная из своей семьи, кто выжил. Родители погибли во время бомбардировки. Брат пропал на фронте. Мальчик рождается в феврале сорок шестого. У него темные волосы и раскосые глаза. Отец явно был из азиатских республик СССР. Соседи шепчутся, показывают пальцем. Хельги отказывают в работе. К концу сорок пятого года масштаб трагедии становится очевиден всем. Это не отдельные случаи, не эксцессы войны. Это систематическое насилие, затронувшее миллионы женщин. Рост числа абортов, распространение венерических заболеваний, тысячи русских детей – все это наследие весны сорок пятого. Наследие, которое будет аукаться десятилетиями. Чтобы понять, почему солдаты Красной Армии совершили такие преступления, нужно вернуться назад. Июль 1944 года. Беларусь. Деревня Хатынь. Сержант Иван Котельников входит в сожженную деревню вслед за разведкой. То, что он видит, заставляет его остановиться и упасть на колени. 149 трупов. Женщины, старики, дети. Все сожжены заживо в сарае. Немцы согнали всех жителей, заперли двери, подожгли. Тех, кто пытался вырваться, расстреливали из пулеметов. Котельников находит обгоревшее тело женщины, прижимавшей к груди младенца. Оба мертвы. Рядом лежит еще трое детей, самому старшему лет пять. Сержант курит, чтобы не чувствовать запах горелого мяса, но руки трясутся так, что он роняет папиросу. Политрук фотографирует все. Эти снимки потом покажут каждому бойцу дивизии. На территории Беларуси, Украины, России немцы сожгли 628 деревень вместе с жителями. Это не единичные эксцессы войны. Это методичное уничтожение целых населенных пунктов. Партизаны убили немецкого офицера, значит, ближайшую деревню стереть с лица земли. Всех жителей в сарай поджечь, расстрелять тех, кто попытается выбежать. Красноармеец Петр Самойлов из Смоленской области возвращается в родную деревню после освобождения. От деревни остались только печные трубы. Немцы сожгли все дома перед отступлением. Его мать и сестра умерли от голода зимой сорок второго. Младший брат был угнан в Германию на работы, вести от него нет. Отец погиб под Москвой. Петр стоит посреди пепелища и понимает, ему некуда возвращаться после войны. У него больше нет дома, нет семьи. Есть только ненависть. Писатель Илья Эренбург, военный корреспондент, публикует в газете "Красная звезда" статью, которую читает вся армия. Мы поняли, немцы не люди. Отныне слово немец для нас самое страшное проклятие. Отныне слово немец разряжает ружье. Не будем говорить, не будем возмущаться, будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты убил одного немца, убей другого, нет для нас ничего веселее немецких трупов. Эта пропаганда работает безотказно. Солдаты читают Эренбурга, смотрят на фотографии из Хатыни, вспоминают свои сожженные деревни и семьи. Ненависть становится движущей силой. Политработники на митингах перед боем кричат "За родину! За Сталина! За наших женщин и детей, убитых фашистами!" И солдаты идут в атаку с этой яростью в душе. Старший лейтенант Виктор Гельфанд, еврей из Киева, пишет в "Невняке" в феврале 45-го. Сегодня впервые ступил на немецкую землю. Смотрю на эти аккуратные домики, насытых немецких детей, и меня трясет от злости. Почему у них все есть, когда мой народ уничтожали в газовых камерах? Почему их дети играют, когда моя племянница была застрелена в Бабьем Яру? Хочется все здесь разрушить, сжечь, уничтожить. Хочется, чтобы они почувствовали хоть каплю того, что чувствовали мы. Именно это желание заставить немцев почувствовать, становится оправданием для насилия. Советское командование негласно поощряет мщение. Сталин в приказе от января 45-го пишет "Горе земле побежденных". Это воспринимается солдатами как разрешение на все. Маршал Жуков, командующий 1-м белорусским фронтом, в беседе с офицерами говорит "Пусть немцы узнают, что такое война на своей земле. Никаких конкретных приказов насиловать не отдается, но атмосфера вседозволенности создается намеренно. Огромную роль играет алкоголь. Солдаты, годами пившие только фронтовые 100 грамм, внезапно получают доступ к неограниченному количеству алкоголя Германии. Пьянство становится массовым". Капитан медицинской службы Елена Ржевская вспоминает "Я видела, как целые роты напивались до беспамятства. Солдаты пили все подряд. Вино, одеколон, технический спирт из трофейных складов. У многих травились, некоторые слепли или умирали. Но это их не останавливало. Алкоголь снимал последние тормоза. Трезвым солдатом еще можно было управлять. Пьяный превращался в неконтролируемое животное". К этому добавляется психологическое состояние войск. Четыре года войны миллионы погибших товарищей, постоянный страх смерти превратили многих солдат в людей с разрушенной психикой. Военный психолог майор Абрам Столер в отчете в политуправление фронта пишет "Большинство бойцов находится в состоянии хронического стресса. Они видели столько смерти, что стали к ней нечувствительны. Убить человека для них теперь не сложнее, чем раздавить муху. Моральные ограничения, существующие в мирной жизни, полностью разрушены". Командиры закрывают глаза на происходящее, потому что сами заняты военными задачами. Маршал Конев торопит войска к Берлину, соревнуясь с Жуковым, кто первым возьмет столицу. Генералы думают о продвижении, окружении немецких группировок, захвате стратегических объектов. И вне того, что творят солдаты в тылу. Военная полиция есть, но ее мало, и она не справляется. Полковник НКВД Михаил Сидоров в донесении в Москву пишет "Дисциплина в войсках падает с каждым днем. Солдаты грабят, пьянствуют, совершают насилие. Наши патрули задерживают десятки нарушителей ежедневно, но это капля в море. Нужны более решительные меры, иначе Красная Армия превратится в банду мародеров". Но решительные меры придут только в мае, когда война закончится. А пока советские солдаты, движимые ненавистью, алкоголем, безнаказанностью и жаждой мести, творят то, что потом назовут одним из величайших преступлений Второй мировой войны. Они не думают о последствиях, они думают только об одном - заставить немцев заплатить за все, что те сделали на советской земле. И немецкие женщины становятся этой платой. Позиция Сталина относительно массовых изнасилований, отрицание и перекладывание вины. Во время и после войны советское руководство неохотно признавало проблему. Они продвигали образ Красной Армии как освободительницы, принесшие свободу народам Европы. Признание массовых изнасилований противоречило этой пропагандистской нарративе. Когда появлялись сообщения о массовом насилии, их преуменьшали или объявляли враждебными утверждениями, направленными на подрыв репутации Красной Армии. Советские заявления представляли свои силы как образцовые с точки зрения дисциплины и морального превосходства. Выстраивалась концепция, что после ужасов войны поступки солдат были формой понятного возмездия в хаотичный послевоенный период. Но на местах советские органы предпринимали усилия для рассмотрения преступлений. Если солдат подозревался в насилии, проводилось расследование. Один из методов - опознание обвиняемых. Пострадавшим предлагали указать на обидчиков. Процесс был сопряжен с трудностями. Женщинам приходилось заново переживать травму. Но некоторые находили мужество опознать насильников. Советские документы содержат историю группы солдат, обвиненных в нападении на немецкую девочку. Девочка подверглась жестокому насилию. Обвиняемых доставили к командирам, стремившимся обеспечить справедливость. Попросили девочку опознать обидчиков. Несмотря на страх и травму, она указала на солдат. Опознанные предстали перед судом командиров. Наказание было суровым, часто расстрел. Жесткое наказание предназначалось для устрашения других. Цель - показать, что подобные действия не будут терпимы даже в военное время. Казни проводились перед строем, чтобы все видели. Некоторые военнослужащие брали на себя задачу наказания виновных. Они считали, что на карту поставлена честь подразделения. Не хотели, чтобы действия немногих запятнали репутацию большинства. Эти солдаты противостояли насильникам и применяли наказание на месте. Физическое воздействие, чтобы преподать урок. Однако решение проблемы не всегда было успешным. Хаос и неразбериха поля боя затрудняли последовательное применение правосудия. Многие пострадавшие не заявляли из-за страха или стыда. Боялись осуждения или что им не поверят. Патриархальный характер военной среды мешал. Некоторые командиры неохотно верили пострадавшим или не воспринимали обвинения всерьез. Были случаи, когда солдаты, пытавшиеся противостоять насильникам, сталкивались с ответными мерами. Их обвиняли в подрыве единства рядов. Несмотря на препятствия, некоторые упорствовали в усилиях, движимые чувством долга и чести. К середине 45-го ситуация начала меняться. Столкнувшись с растущим числом сообщений, угрожавших подорвать репутацию Красной армии, советские власти стали относиться к преступлениям серьезнее. Президиум Верховного Совета увеличил наказание за насилие – лишение свободы на срок от 10 до 15 лет в исправительно трудовом лагере. Директива была направлена на решение проблемы и улучшение советско-германских отношений. Старшим офицерам поручили обеспечить дисциплину среди солдат, подчеркивая необходимость уважительного отношения к немецкому населению. Советское военное руководство стремилось привить солдатам чувство ответственности. Советские власти применяли меры по изоляции войск от населения. Издавались приказы о перемещении солдат из немецких домов в казармы или военные лагеря. В некоторых районах целые деревни эвакуировались для создания отдельных зон. Разделение было направлено на снижение возможностей солдат совершать преступления. Предпринимались усилия по контролю за передвижением войск и ограничению взаимодействия с гражданскими. Солдаты должны были получать письменное разрешение командиров для посещения немецких домов. Несанкционированные визиты наказывались взысканиями. Мера была призвана ограничить неконтролируемые взаимодействия, снижая риск насилия. Несмотря на усилия, обеспечение дисциплины было нестабильным. Некоторые командиры были эффективнее других. В некоторых случаях командиры закрывали глаза или не могли обеспечить меры из-за хаотичного характера послевоенной обстановки. Советская администрация предпринимала усилия по сдерживанию потребления алкоголя среди войск, но доступность спиртного продолжала усугублять ситуацию. К концу 45-го года худшее прошло. Дисциплина постепенно восстанавливалась, войска уходили из жилых районов и жизнь начинала нормализоваться. Но шрамы остались навсегда. Говоря о массовом сексуальном насилии советских войск, нельзя забывать. Немецкие женщины не были единственными жертвами, а Красная Армия не единственными преступниками. Женщины Венгрии, Румынии, других стран союзных нацистской Германии постигла та же жестокая судьба. В зависимости от региона, масштабы были сопоставимы с Германией. Любопытный факт - советские солдаты совершали насилие даже в союзных странах. В конце 44-го-начале 45-го Красная Армия продвигалась по Северной Югославии. Несмотря на то, что Югославия была дружественной нацией, это не помешало солдатам совершать насилие по отношению к местному населению. Хотя число женщин, подвергшихся насилию в Югославии было меньше, поведение Красной Армии было жестоким. Советская пропаганда подчеркивала общую борьбу против немцев и героизм югославских партизан. Солдатам говорили уважать югославские традиции, законы, семьи. Однако многие все же совершали насилие и другие преступления. Тито, коммунистический лидер Югославии, часто жаловался советским командирам на неподобающее поведение. Жалобы привели к более строгим дисциплинарным мерам. Насильников приговаривали к длительным срокам в лагерях или казнили. Но советские солдаты не были единственными среди союзных войск, склонными к насилию. Американские и британские солдаты также оставили жестокий след на пути через Германию. Американские солдаты начали с Нормандии. Насилие началось сразу после высадки. Французские женщины стали особой целью. Американские мужчины рассматривали их как легкую добычу, веря мифу о доступности француженок. Командование американской армии мало делало для дисциплины. Оправдывали поведение, обвиняя французские социальные проблемы. Когда число заявлений возросло, руководство в основном обвиняло афроамериканских солдат, которые подвергались жестоким преследованиям и наказаниям. Однако жестокое поведение продолжалось в еще больших масштабах в Германии. Насилие часто происходило во время стремительного продвижения войск. Только в апреле 45-го 37 солдат были осуждены за насилие. Насилие часто было жестоким. Согласно военной статистике, около половины насильников в первые месяцы после войны были отвинены в нападении на подростков. Самой юной жертве было 7 лет, самой старшей – 69. Согласно одному исследованию, американские солдаты совершили насилие над примерно 14 тысячами женщин по всей Западной Европе, большинство в Германии. Однако документы национальных архивов США показывают, что преступления, включая насилие, были более частыми, чем сообщалось официально. Британские солдаты также совершали насилие, хотя менее часто. Многие испытывали чувство власти над поверженным немецким населением и использовали насилие как способ продемонстрировать эту власть. Британцы часто оправдывали действия, утверждая, что немецкие женщины были добровольными участниками, несмотря на признаки сопротивления. Французские солдаты, включая военнослужащих колониальных подразделений, были причастны ко многим случаям. В Штутгарте сотни случаев были заявлены вскоре после оккупации города французскими войсками в апреле 45-го. Французы размещались в гражданских домах, что привело к тесному контакту с населением. Эта близость привела к многочисленным сексуальным посягательствам. Французские солдаты рассматривали немецких женщин как трофеи войны и чувствовали, что имеют право на их тела. Французские власти мало делали для дисциплины или защиты немецких женщин. Французы приписывали преступления колониальным войскам из Северной и Западной Африки. Этот аспект эксплуатировался нацистской пропагандой для разжигания расистских настроений и отвлечения внимания от более широкой проблемы. Эти акты насилия, совершенные американцами, британцами и французами, показывают, преступления были частью более широкой схемы сексуального завоевания во время и после Второй мировой. Солдаты рассматривали женщин как добычу войны и чувствовали, что имеют право на их тела. Военные власти игнорировали или преуменьшали случаи, обвиняя пострадавших или используя расовые предрассудки для оправдания. Немецкие женщины, уже страдавшие от разрушений войны, вынуждены были принять насилие как обычную часть войны. Это добавило дополнительную травму. Как и советские солдаты, американцы, британцы и французы были движены гневом и желанием мести. Для женщин Берлина и всей Германии насилие стало частью их истории выживания, независимо от цвета формы насильника. Сегодня, много лет спустя, большинство жертв широко распространенного насилия весны 45-го ушли из жизни. Мир помнит этот период как славный момент падения Берлина, ознаменовавший конец нацистского режима. Свидетельства этих женщин, вынесших на себе тяжесть неописуемого, остаются менее известной главой истории Второй мировой войны. Десятилетиями немецкие женщины молчали о пережитом. Стыд, травма, общество не готовое слушать - все это заставляло их хранить молчание. Дети, рожденные от изнасилований, расслеби знания своих отцов с клеймом "Чужих детей". Послевоенная Германия замалчивала правду о том, что произошло на Востоке. Это было табу. Только в 90-е годы, когда открылись архивы и рухнула стена, историки начали серьезно исследовать эту тему. Появились книги, мемуары, документальные фильмы. Дневник "Женщина в Берлине", написанный анонимной журналисткой, стал бесцелером и вызвал широкую дискуссию. Сегодня память о жертвах стала частью сложной правды о войне. Война - это не только герои и освободители, но и цена человеческого достоинства и жизни. Мы обязаны помнить, чтобы никогда не повторить. Эта история является суровым напоминанием о глубокой человеческой цене войны и непроходящей боли тех, кто страдает от ее ужасов.