Original subtitles

Игру называли «Последний Герой». Правила были доведены до звериной простоты. В тесной и раскаленной до предела парилки образцово-показательной лагерной бани, в густом едком пару пахнущим березовым веником, потом и животным страхом, выстраивались две шеренги. Восемь девушек вожатых с мокрыми прилипшими к телу простынями. И восемь парней из комсомольского актива. Крепких, уверенных в себе, с одинаково пустыми и циничными глазами. В центре этого круга, на широком раскаленном деревянном полке, лежал он. Последний Герой Сегодня эту роль исполнял Игорь, секретарь комсомольской ячейки лагеря, парень с тяжелой челюстью и глазами старого усталого волка, познавшего вкус крови. Подоглушительное, ритмичное, почти первобытное скандирование «Герой! Герой! Герой!», от которого вибрировали бревенчатые стены, он медленно, театрально поднимал руку. И не глядя, словно слепой жрец, выбирающий жертву, указывал своим толстым пальцем в одну из дрожащих в полумраке женских фигур. Та, на кого указывал палец, выбывала из игры. И молча, под одобрительный гул остальных, шла за ним в холодный, тускло освещенный предбанник, где на старом, продавленном диване уже была небрежно растелена чья-то колючая солдатская шинель. Это не было оргией в привычном, хаотичном понимании этого слова. Это было неизмеримо хуже. Это был ритуал. Холодный, методичный. Поставленный на поток конвейер унижения, замаскированный под извращенную циничную игру в проверку на коллективизм. В эту душную июльскую ночь, когда воздух снаружи был недвижим и пах грозой, палец Игоря замер, нацелившись прямо на нее. На Катю. Ей было всего 18 лет. И она верила. Верила так неистово, так чисто, так самозабвенно, как могут верить только в 18 лет. Верила в партию, в светлое будущее, в нерушимое братство советских людей. Она была не просто отличницей. Она была гордостью своей школы, победительницей областных олимпиад по истории КПСС, поэтессой, чьи наивные, но искренние стихи о строителях БАМа и покорителях космоса печатали в городской газете Знамя труда. Путевка в элитный Комсомольский лагерь "Авангард" была для нее не отдыхом, а высшей наградой, ступенью к ее мечте, поступлению на философский факультет МГУ и дальнейшему служению великим идеалам. Ее мир был прост и ясен. Он пах свежей типографской краской партийных газет, дымом пионерских костров, на которых она выросла, и мечтами о построении самого справедливого общества на Земле. Теперь ее мир сжался до размеров этой липкой, зловонной парилки. Она смотрела на указывающий перст Игоря, и ее мозг, воспитанный на логике и диалектическом материализме, отказывался принимать эту реальность. Не могло, не должно было быть, не здесь, в "Авангарде" на флагмане Комсомольского движения. Не с ними, с лучшими представителями советской молодежи, которые днем с трибун говорили о нравственной чистоте и верности ленинским принципам. Игорь, который всего несколько часов назад проводил политинформацию о моральном разложении западного общества. Света ее напарница по отряду, которая сейчас стояла в ширенге напротив, испугающим горячечным азартом в глазах скандировала "Ге-рой". Все они, комсомольский актив, цвет нации, в одночасье превратились в безликую, рычащую стаю, молчаливая и даже с каким-то жутким наслаждением, наблюдавшую за очередным жертвоприношением. "Это просто тест, Катюша", - вкрадчиво шепнул ей Игорь днем, застав ее одну с книжкой у озера. "Тест на твой подлинный коллективизм. Диалектика, понимаешь?" Чтобы построить новое, надо сломать старое. В том числе и в себе. Старую, мещанскую мораль, эгоистичные предрассудки, брезгливость. Настоящий коммунар не имеет ничего своего. У нас все общее. И радость, и труд, и даже тело. Его слова, облеченные в знакомую, единственно правильную идеологическую форму, парализовали ее волю, сбили столку, обезоружили. Она испугалась. Но не его, а того, что ее сочтут индивидуалисткой, отщепенкой, недостойной быть в их рядах. И она пошла. Двое парней, вчера еще улыбавшихся ей и называвших товарищем, шагнули вперед и жестко взяли ее под руки. Она не сопротивлялась. Тело стало ватным чужим, оно больше ей не принадлежало. Когда ее, как бессловесную куклу, повлекли из парилки, она увидела свою холщевую сумку, брошенную у входа. Из нее на грязный мокрый пол выпал маленький, зачиданный до дыр томик Ясенина. Ее тайная, запретная любовь. Ее отдушена от мира правильных лозунгов. Один из парней, ветших ее на рачету, с хрустом наступил на книгу тяжелым сапогам и провернул каблук. «Лирика – это для мещан поэтесса», прошипел он ей в ухо. На раскрытой странице со строками «не жалею, не зову, не плачу» остался уродливый размазанный след от грязи. И в этот страшный миг Катя с абсолютной леденящей ясностью поняла, что все это – не игра. И она – не герой. Она – вещь. Сырье для их чудовищного ритуала. И это только начало. Впереди был еще целый бесконечный месяц в лагере «Авангард». Месяц, который она должна была прожить в самом сердце этого ритуального, образцово-показательного коммунистического ада. Предбанник встретил ее тусклым светом единственной лампочки без абажура и запахом сырости. Диван, покрытый шинелью, казался алтарем в этом убогом храме лицемерия. Игорь вошел следом, плотно прикрыв за собой тяжелую, разбухшую от влаги дверь. Он действовал без злобы и без страсти, как техник, выполняющий рутинную, хорошо ему знакомую операцию. Он не смотрел ей в глаза. Он снял с себя мокрую простыню, оставшись в одних плавках, и с деловитым видом произнес. «Не бойся, Катюша, это для общего дела. Ты же хочешь быть в коллективе, настоящем коллективе, а не среди тех, кто только на словах за коммунизм». Он говорил это тем же самым ровным, убедительным голосом, которым днем объяснял пионерам разницу между социалистическим соревнованием и капиталистической конкуренцией. Катя не отвечала. Она не могла. Звуки застряли где-то в горле. Она смотрела на обшарпанную стену, на темные подтеки, и ее сознание отделилось от тела. Она была не здесь. Она была где-то далеко, в своей комнате. Перелистывала страницы Есенина, или сидела на лекции по историческому материализму, конспектируя слова профессора о гуманистической сущности марксизма. Тело, которое осталось здесь, на этом диване, было просто оболочкой, чужой, ненужной вещью, которую взяли на время для своих нужд. Когда все закончилось, он также деловито встал, накинул простыню и прежде чем выйти бросил через плечо «молодец, тест прошла, теперь ты одна из нас». Дверь за ним захлопнулась, оставив ее одну в тишине, которая была страшнее любого крика. Утро началось с оглушительного рева горна. Тот же звук, который еще вчера казался ей призывом к радостному дню, полным усвершений, сегодня прозвучал как сирена в концлагере, извещающая о начале нового круга мучений. Катя не помнила, как добралась до своего домика. Она лежала на койке, не раздеваясь, до самого рассвета, глядя в потолок и сились, ничего не чувствовать. Пустота. Выжженная земля внутри. Ей нужно было вставать. Надевать белую блузку и красный галстук вожатый. Идти к своим детям, к десятилетним мальчишкам и девчонкам, которые смотрели на нее как на божество, как на старшего мудрого товарища, она подошла к осколку зеркала, висевшему на стене. На нее смотрела незнакомка. За одну ночь ее лицо изменилось. Пропала юношская мягкость, наивность. Черты заострились, а в глазах, огромных и темных, застыло выражение мертвого, отстраненного спокойствия. Она медленно, как автомат, оделась. Завязала галстук. Руки дрожали, но она справилась. Она должна была играть свою роль. На утренней линейке царила обычное оживление. Директор лагеря, полный мужчина с бегающими глазками, говорил что-то бодрое о предстоящем конкурсе патриотической песни. А у флагштока, в центре группы активистов, стоял Игорь. Он смеялся, рассказывая что-то своим друзьям. Поймав взгляд Кате, он не отвернулся. Он приветливо по-товарищски кивнул ей и улыбнулся. Улыбнулся так, словно они вчера вместе сажали деревья на аллее дружбы. Рядом с ним стояла Света, ее напарница. И тоже улыбалась ей своей широкой комсомольской улыбкой. В этом их спокойствии, в этой будничности, в этом полном отсутствии даже тени вины или неловкости было что-то инфернальное. Они не просто совершили насилие, они искренне верили, что имели на это право, что это было правильно. Мир Кати, до этого цельный и понятный, рассыпался на мириады осколков. Все было ложью. Эти лозунги, эти песни, эти улыбки. Все было гигантским, чудовищным спектаклем, а она теперь знала, что происходит за кулисами. Она посмотрела на алый стяг, трепещущий на ветру. Все во имя человека, все для блага человека. Эта фраза, которую она знала с детства, теперь звучала как самая изощренная насмешка. Когда линейка закончилась и отряды разошлись, она на мгновение осталась одна на площади. Ей показалось, что она сейчас упадет. Она прислонилась к мачте флагштока, чтобы удержаться на ногах, и закрыла глаза. В этот момент она почувствовала на себе чей-то взгляд. Не такой, как у Игоря или Светы, и не наглый и не оценивающий. А тихий, внимательный, полный какого-то странного горького сочувствия. На другом конце площади у входа в павильон для рисования стоял парень, которого она знала лишь в лицо. Лева - лагерный художник, тихий и немногословный, который всегда держался особняком от шумной компании актива. Он просто смотрел на нее. Всего несколько секунд. А потом отвернулся и скрылся внутри павильона. Но этот короткий взгляд был первым живым человеческим контактом в ее новом, мертвом мире. И от этого ей стало еще страшнее. Жизнь превратилась в страшный, бессмысленный театр. Катя стала в нем идеальной актрисой. Она научилась улыбаться, когда внутри все было от омерзения. Она разучивала с детьми песни о дружбе и мире, и ее голос звучал чисто из вонка, в то время как в ее душе звучал только один десонирующий аккорд. Память о запахе парилки и пустых глазах Игоря. Дети ее обожали. Они несли ей полевые цветы, доверчиво делились своими маленькими секретами. Рисовали ее портреты, на которых у нее всегда были огромные сияющие глаза, и каждый этот знак невинной любви был для нее пыткой. Она чувствовала себя предательницей. Она, призванная защищать их и быть для них примером, была осквернена, втоптана в ту самую грязь, от которой должна была их оберегать. Ее напарница Света, казалось, задалась целью полностью интегрировать Катю в их новый, настоящий коллектив. Она вела себя так, будто оказала Катю величайшую услугу. "Ну что, Катюх, теперь ты поняла, что к чему?" - говорила она ей с обезоруживающей заговорщицкой улыбкой, когда они оставались одни в вожатском домике. "Это высшая лига, детка, не для всех, только для тех, кто в теме. Игорь на кого попало не показывает. Это знак доверия, теперь перед тобой все двери открыты." Она говорила это так, будто речь шла о вступлении в Политбюро. В ее искаженной системе координат то, что произошло, было не насилием, а обрядом инициации, пропуском в касту избранных, которым дозволено все, потому что они - будущая элита, авангард, который поведет за собой массы. И для этого авангарда не существует местчанских понятий о морали. "Ты главное не раскисай", - поучала Света, поправляя свой красный галстук перед зеркалом. "Не строй из себя обиженную институтку. Мы здесь строим будущее, а это требует жертв и отказа от предрассудков. Ты теперь часть механизма. Важный винтик, поняла?" Катя молчала. Спорить было бесполезно. Объяснять что-то Свете было все равно, что читать Есенина камню. Она просто кивала, и эта покорность, кажется, вполне устраивала ее наставницу. Но внутри Кати росло нечто новое, не страх и не отчаяние. А холодная, тихая ненависть, похожая на вечную мерзлоту, она начала наблюдать, запоминать. Лица, слова, жесты. Она стала антропологом в племени каннибалов, фиксируя их ритуалы и повадки. Единственным местом, где она могла дышать, стал тот самый павильон для рисования. Под предлогом подготовки декораций для лагерного спектакля она стала приходить туда каждый день во время тихого часа. Это было ее убежище. Здесь пахло не потом и лицемерием, а с кипидаром, льняным маслом и свежим деревом. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь скрипом кисти по холсту. Лева, лагерный художник, никогда не задавал ей вопросов. Он просто молча выделял ей угол, ставил мольберт и давал чистый холст. Он был странным. В этом мире громких лозунгов и коллективного энтузиазма он казался и народным телом. Он почти не разговаривал, общаясь с миром через свои картины. И картины его были тоже странными. Он не рисовал счастливых пионеров и бодрых физкультурников. На его холстах были сумрачные лесные пейзажи, одинокие, покосившиеся домики, портреты стариков с глазами, полными вселенской тоски. Однажды Катя застала его за работой над большим полотном. Это был натюрморт. На фоне аллога пионерского знамени, брошенного на грязный пол, лежали надкусанное яблоко, из которого выползал жирный червяк и разбитые очки. Картина была написана в ярких, почти плакатных тонах. Но от нее веяло таким безысходным ужасом, что Катя невольно отшатнулась. «Красивый цвет, правда?» Вдруг тихо сказал Лева, не оборачиваясь. Он кивнул на знамя. Киноварь. В средние века ее делали из ртути. Очень ядовитый пигмент. Художники, которые много с ним работали, часто сходили с ума или умирали. Но зато как горит на холсте. Он повернулся и посмотрел ей прямо в глаза. И в его взгляде она снова увидела тоже горькое понимание. Он все знал. Или все чувствовал. Он говорил не о красках. Он говорил о них. Об этом лагере. Об этой стране. О красивом ядовитом фасаде, который медленно убивал все живое. В этот момент в павильон, громко скрипнув дверью, вошла света. Ее веселое лицо исказилось, когда она увидела Катю рядом с Левой. «Катюха, ты чего тут прохлаждаешься?» — нарочито бодро спросила она. «Игорь тебя искал. Сегодня вечером снова сбор. У нас новенькая из третьего отряда. Надо помочь девочке влиться в коллектив. Твой выход как ветерана движения». Она подмигнула. Это был приказ. И Катя поняла, что конвейер не остановился. И сегодня она должна быть не жертвой. Сегодня ей отводили роль палача. Слова света упали в тишину павильона, как капли яда в стакан с чистой водой. Они мгновенно отравили воздух, который еще секунду назад пах спасительным скипидаром и свободой. «Твой выход как ветерана движения». Ветеран. Этим словом они называли сломленных. Тех, кто прошел через их ритуал и не умер, не сошел с ума, а значит принял правила. Катя почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. Ей казалось, что пол уходит из-под ног. Взгляд невольно метнулся к Леве. Он замерз кистью в руке, не оборачиваясь, но его спина напряглась, как натянутая струна. Он был свидетелем. Безмолвным, бессильным, но понимающим. И его молчаливое присутствие придало ей странную, отчаянную крупицу силы. Она посмотрела на свету, на ее лице сияла самодовольная хозяйская улыбка. Она ждала. Ждала, что Катя покорно кивнет, как выдрессированное животное, и поплетется за ней исполнять новую команду. Отказаться, закричать «нет», это означало бы немедленную расправу. Они бы не простили бунта. Они бы сломали ее окончательно. Уже не играя, а по-настоящему, жестоко, возможно, прямо здесь, на глазах у художника, чтобы преподать урок и ему. И тогда ее взгляд упал на картину Левы. На то самое алое знамя, из-под которого выползал червь. Ядовитый пигмент. Киноварь. Красивая смерть. Идея безумная и рискованная родилась в ее голове мгновенно. Нельзя бороться с ядом, выпив противоядие. Иногда нужно самому стать еще более сильным ядом. Она должна была не просто сыграть роль. Она должна была превзойти их в их же цинизме. Катя медленно выпрямилась. Она заставила себя улыбнуться. Улыбка получилась кривой, хищной, совсем не похожей на ее прежнюю. Конечно, света произнесла она ровным, холодным голосом, в котором не было ни капли прежней дрожи. Коллектив - это святое. Но к интеграции нового элемента нужно подходить диалектически, а не формально. Прошлый раз все прошло слишком скомканно. Эмоционально. Девочка может испугаться формы, не поняв сути. Я должна сначала подготовить ее. Провести, так сказать, политбеседу. Объяснить теоретическую базу нашего метода. Чтобы она шла на это осознанно, как на партийное задание. Света на мгновение опешила. Она ожидала чего угодно. Слез, мольбы, тупого подчинения. Но не этого. Не этой холодной, наукообразной аргументации на их же языке. Но логика Кати была безупречно с точки зрения их извращенной идеологии. Это впечатляло. А ты? Быстро учишься, поэтесса. Протянула Света с ноткой удивления и даже уважения. Правильно мыслишь. Давай. Подготовь ее. Пять минут тебе. Мы ждем у Бани. Она вышла довольная собой. Катя сделала шаг, чтобы пойти за ней и на секунду обернулась. Лева все так же стоял к ней спиной. Но он опустил кисть. Он не рисовал. Он слушал. И Катя знала, что он все понял. Новенькую звали Аня. Она сидела на скамейке возле своего домика, обхватив колени руками, и читала книгу. Она была точной копией Кати, какой-то приехала сюда всего неделю назад. Тот же ясный доверчивый взгляд, та же светлая коса, та же аура чистоты и веры в идеалы. Сердце Кати сжалось от острой боли. Отдать ее им на растерзание было равносильно тому, чтобы убить саму себя, ту прошлую. Привет, сказала Катя, присаживаясь рядом. Она заставила себя говорить бодро. Ты Аня из третьего? Я Катя, вожатая первого. Меня Света попросила с тобой поговорить. У нас сегодня вечером важное мероприятие для актива. Проверка на коллективизм. Аня подняла на нее сияющие глаза. Да, мне говорили. Это так волнительно. Я так хочу быть достойной. Катя почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Вот именно продолжила она, понижая голос до заговорщицкого шепота. Поэтому слушай меня внимательно. Это не просто игра. Это серьезная идеологическая работа. И там могут быть провокации. Понимаешь? Среди нас могут быть скрытые враги, которые пытаются извратить ленинские нормы. Трацкисты. Аня испуганно округлила глаза. Слово «трацкист» было самым страшным ругательством, синонимом предательства. Они могут под видом проверки на коллективизм толкать на вещи, которые унижают человеческое достоинство, чеканила Катя, вкладывая в каждое слово всю свою ненависть. Настоящий коллективизм. Это добровольность и товарищество. А любое принуждение, любая обязаловка в личных вопросах – это трацкистское извращение, направленное на дискредитацию комсомола. Запомнила? Аня испуганно кивнула. Поэтому, если сегодня вечером ты почувствуешь, что на тебя давят, что тебя к чему-то принуждают, знай, это провокация. Ты должна немедленно дать ей отпор. Не молчи. Не бойся. Встань и громко на всех. Крикни одно слово – трацкизм. Просто крикни. Это трацкизм, провокация. Это слово как пароль. Оно парализует их. Оно покажет, что ты – идейно-грамотный боец, а они – замаскировавшиеся враги. Ты меня поняла? Аня смотрела на нее потрясенно. В ее глазах боролись страх и восторг. Она видела перед собой не просто старшую вожатую, а опытного закаленного в идеологических боях комиссара, доверяющего ей страшную тайну и оружие. Поняла. Прошептала она. Спасибо, товарищ Катя. Катя встала. Она только что вручила этому ребенку гранату без чеки. И бросила ее в самую гущу врагов. Теперь оставалось только ждать взрыва. Она знала, что если Аня испугается и не крикнет, ее сломают. А потом они придут за Катей. И это уже будет не игра. Это будет казнь. Вечер сгустился над лагерем «Авангард», как деготь. Катя стояла в тени старой сосны неподалеку от бани и ждала. Каждый шорох, каждый пьяный смешок, доносившийся со стороны вожатских домиков, отзывался в ней глухим ударом. Она поставила на кон все. Не только свою исковерканную жизнь, но и жизнь этого чистого, доверчивого ребенка — Ани. Если ее план провалится, если Аня в последний момент испугается и промолчит, их обеих сожрут. И Катю за предательство, за бунт на их корабле сожрут первой и с особой жестокостью. Она чувствовала себя сапером, который только что заложил мину патрон диктатора и теперь ждет, сработает ли взрыватель. Вот они повели ее. Двое тех же парней, что вели когда-то и Катю. Аня шла между ними, маленькая, белая, как привидение. Ее коса растрепалась. Лицо было бледным, но в широку раскрытых глазах горел странный лихорадочный огонь. Она увидела Катю в тени, и их взгляды на секунду встретились. В глазах Ани был не мой вопрос. Катя едва заметно, почти неощутимо кивнула. «Держись», — сказала она этим кивком. Кричи. Дверь Бани захлопнулась. Катя осталась одна в темноте. Она досчитала до ста. Потом еще до ста. Тишина была невыносимой. Из трубы Бани валил густой дым. Там внутри, прямо сейчас, снова запускался их конвейер. Снова звучала эта мерзкая, скандирующая «Герой». Снова кто-то, упиваясь своей властью, готовился сломать чужую душу. Катя сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она не могла больше ждать. Она медленно, как тень, двинулась к Бане. Обошла ее сзади и преникла ухом к щели в бревенчатой стене, откуда тянула паром и знакомым запахом. Она услышала голос Игоря. Ленивый, растянутый, полный самодовольства. «Ну что, товарищ Аня, готова к проверке? Не дрейфь, мы все здесь свои». Потом гул голосов, смешки. И снова ритмичное, нарастающее «Герой, Герой, Герой!» Катя зажмурилась. Ее сердце стучало так громко, что казалось, его услышит внутри. И вдруг все оборвалось. Гул стих. Наступила абсолютная мертвая тишина. И в этой тишине, прорвав ее как выстрел, раздался звонкий, отчаянный, почти срывающийся на визг девичий крик. «Троцкизм!» Слово ударило по ушам, как взрыв. Оно было настолько неуместным, настолько чудовищным в этой ситуации, что на несколько секунд парализовало всех. А потом Аня закричала снова, уже увереннее, вкладывая в слово всю свою панику и заученную праведность. «Это троцкизм! Идеологическая диверсия! Провокация!» Катя выдохнула. Сработала. Она услышала, как внутри началась суматоха. Кто-то растеряно засмеялся. Кто-то выругался. Голос свет и прошипел. «Ты что, сдурела, дура?» Но эффект был достигнут. Слово табу, слово приговор, которым их пугали с детского сада, было произнесено. Оно разрушило магию их ритуала. Игра в коммуну кончилась, началась игра в политику. А в этой игре ставки были неизмеримо выше. Не дожидаясь, пока Аня опомнится, Катя распахнула дверь и шагнула в предбанник. Она знала, что должна появиться именно сейчас. «Что здесь происходит, товарищи?» Ее голос прозвучал холодно и властно. Она обвела взглядом растерянные полуголые фигуры. Аня стояла посреди парилки, закутавшись в простыню, и ее трясло. Игорь смотрел на нее, и на его лице была смесь ярости и полного недоумения. «Какого черта ты ее научила?» Взвизгнула света, кидаясь к Кате. Катя отстранила ее одним движением. Она подошла к Ане, обняла ее за плечи и посмотрела прямо на Игоря. «Я ничему ее не учила, света», произнесла она ледяным тоном. «Я просто провела с ней политинформацию о бдительности и возможных методах и идеологических диверсий со стороны скрытых врагов. И как вижу, не зря». Товарищ Аня проявила настоящую партийную принципиальность и распознала провокацию. «А вот ваше поведение, товарищи, вызывает очень большие вопросы». Она говорила их словами, их штампами, но теперь это оружие было направлено против них. Она смотрела на Игоря, и он понял. Он все понял. Он понял, кто был автором этой «идеологической диверсии». В его глазах еще недавно ленивых и хозяйских вспыхнула чистая неприкрытая ненависть. Это было объявление войны. Настоящей. Без игр и ритуалов. И в этой войне пленных брать не будут. Игорь смотрел на Катю долгим, тяжелым взглядом. В парилке повисла такая тишина, что было слышно, как капает с потолка конденсат. Вся его спесь, вся его уверенность в собственной безнаказанности испарились в один миг. Он, секретарь Комсомольской ячейки, будущий партийный функционер, только что был публично, пусть и в узком кругу, обвинен в самом страшном грехе по советским меркам. В троцкизме. Пусть обвинение было абсурдным, но оно прозвучало. Грязь прилипла. А в их мире репутация была всем. Это был удар ниже пояса, удар, от которого невозможно было просто отмахнуться. Он медленно, подчеркнуто медленно, натянул на себя простыню. По-моему, произнес он ледяным бесцветным голосом, глядя не на Катю, а куда-то сквозь нее. У некоторых товарищей от переизбытка чтения буржуазной поэзии началось идеологическое помутнение рассудка. И они начинают видеть врагов там, где их нет. Это очень тревожный симптом. Это была ответная угроза. Тонкая, но вполне определенная. Обвинение в инакомыслии, в увлечении чуждой литературой. Он переводил стрелки, пытаясь из обвиняемого снова стать судьей. Думаю, этот инцидент требует детального разбора. На закрытом собрании Комсомольского бюро продолжил он, уже обретая прежнюю уверенность. Мы должны разобраться, кто и с какой целью пытается внести раскол в наш дружный коллектив. Он обвел взглядом своих приспешников, которые, оправившись от первого шока, уже согласно кивали. Игра снова менялась. Теперь это была аппаратная борьба. И здесь у него было явное преимущество. «Я готова к любому разбору, товарищ Игорь», - спокойно ответила Катя, продолжая обнимать дрожащую Аню. «Я уверена, что партийная комиссия даст верную оценку вашим педагогическим методам». Она намеренно упомянула партийную комиссию, инстанцию, стоящую над Комсомолом. Это был ее контрудар. Она показывала, что готова идти до конца. Игорь скрипнул зубами. Он понял, что недооценил ее. Эта девочка-поэтесса, которую он считал очередной сломленной игрушкой, оказалась опасным, умным и абсолютно безжалостным противником. Он развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из бани. Его свита потянулась за ним. Катя осталась с Аней и еще несколькими девушками, которые, кажется, впервые за все время почувствовали себя не частью стаи, а отдельными, напуганными людьми. В их глазах Катя увидела проблески растерянного уважения. Она создала прецедент. Она показала, что можно дать отпор. Она отвела Аню в ее домик, уложила в постель, напоила горячим чаем. Девочка все еще дрожала, но в ее глазах больше не было того животного ужаса. Был страх, но был и восторг от собственного поступка. «Я… я правильно сделала, товарищ Катя?» - прошептала она. «Ты сделала все правильно», - твердо сказала Катя, поправляя ей одеяло. «Ты поступила как настоящий боец. Спи». Но сама Катя в ту ночь не спала. Она сидела в своем домике, и впервые за все это время ей было по-настоящему страшно. Не тем липким, унизительным страхом жертвы, а холодным, рассудочным страхом солдата перед решающим боем. Она понимала, что собрание бюро – это будет ее голгофа. Игорь соберет всех своих людей, они обработают свидетелей и извратят факты. Ее обвинят во всех смертных грехах. В клевете, в попытке развалить комсомольскую ячейку. В моральном разложении. Ее слово против их слова. У нее был только один свидетель, способный ее поддержать – Аня. Но Аня была напуганным ведомым ребенком. Ее легко могли сломать на этом бюро. Ей нужен был союзник. Кто-то, кто не побоится пойти против Игоря. И она знала только одного такого человека. Под утро, когда небо только начало светлеть, она пошла в павильон для рисования. Она знала, что Лева часто встречает там рассвет. Он действительно был там. Сидел на полу перед своим последним натюрмортом, с червивым яблоком и разбитыми очками на фоне знамени. «Они созывают бюро», - сказала Катя без предисловий. «Они хотят меня уничтожить. Мне нужна твоя помощь». Лева долго молчал, глядя на свою картину. «И чем я могу тебе помочь?» Наконец спросил он глухо. «Я не комсомолец. Меня на их шабаж даже не пустят. Я для них неблагонадежный элемент». «Ты был там. Ты видел, как света пришла за мной. Ты все слышал. Ты можешь подтвердить, что меня принуждали участвовать в этом… сборе. Что я пошла туда недобровольно, Катя понимала, что просит о невозможном. Выступить против Игоря для Левы, который и так был на подозрении, означало верный конец его учебе, его будущему». «Ты единственный, кто может сказать правду». Лева встал, подошел к окну и посмотрел на зарождающийся день. «Правда!» - горько усмехнулся он. «Ты знаешь, что такое правда в этом мире, Катя. Правда - это то, что говорит сильный. А не сильные. А мы с тобой - нет». «Значит, ты не поможешь?» - прошептала Катя, ее последняя надежда начала таять. Лева обернулся, в его глазах была мука. «Я не сказал, что не помогу», - медленно произнес он. «Я сказал, что правда им не нужна. Значит, им надо дать неправду. А то, чего они боятся больше всего на свете». Он подошел к своему столу и выдвинул ящик. Его руки медленно перебирали какие-то бумаги, эскизы. Потом он достал маленький потрепанный фотоаппарат Смена 8М. «Они боятся не слов, Катя», - сказал он, взвешивая камеру в руке. «Они боятся света, который выхватывает из темноты их настоящие лица». Катя смотрела на старенький фотоаппарат в руках Левы, и ее сердце замерло. План, который начал вырисовываться в ее сознании, был еще более безумным и опасным, чем троцкистская диверсия. Он был почти самоубийственным. Но в нем была логика. Железная беспощадная логика шантажа. Они хотели устроить ей показательный процесс, судилище по своим правилам. Значит, нужно было лишить их этой возможности перенести поле боя туда, где их правила не работают. «Ты хочешь их сфотографировать?» - прошептала Катя, боясь произнести это вслух. «Не просто сфотографировать», - медленно ответил Лева, его глаза горели холодным огнем. Документ, свидетельство – это ничто, если его никто не увидит. Они боятся не самой фотографии, они боятся огласки. Настоящей большой огласки. За пределами этого лагеря. За пределами их маленького мирка, где они цари и боги. Он начал ходить по мастерской, его тихий голос наполнился металлом. Игорь – сын большого начальника из областного комитета партии. Его карьера расписана на 20 лет вперед. Он неприкасаемый. Но именно поэтому он и уязвим. Для его отца нет ничего страшнее публичного скандала. Особенно такого. Орги и в Комсомольском лагере. Представляешь такой заголовок где-нибудь? В Комсомольской правде? Или еще лучше в эфире «Голоса Америки»? Это конец всему. Не только карьере Игоря. Это пятно на всей областной парторганизации. Катя слушала, затаив дыхание. Лева мыслил категориями, которые были ей чужды. Она привыкла бороться внутри системы, апеллируя к ее же законам. Он предлагал взорвать саму систему извне. «Ну как?» – спросила она. «Даже если у нас будут фотографии, кто их напечатает? Кто осмелится?» «Здесь никто» – отрезал Лева. «Но у меня в Москве есть друг. Он работает в ИНОСТРАННОМ ИНФОРМАЦИОННОМ АГЕНСТВЕ. Корреспондентом. Он не боится. Он ищет такие истории. Для него это сенсация. Одна пленка, переданная ему, и бомба взорвется». Он остановился и посмотрел на Катю. «Но для этого пленка должна существовать. У нас есть только один шанс. Следующий – сбор». «Я должен быть там. С этим». Он снова поднял фотоаппарат. Их план был прост и смертельно опасен. Катя должна была продолжать играть свою роль. Роль раскаившейся и сломленной бунтарки. Она должна была прийти на собрание бюро и, под давлением, признать свою ошибку. Извиниться за «идеологическую незрелость». Это усыпило бы их бдительность. Они бы решили, что победили, что она снова в их власти. А потом, через несколько дней, когда все уляжется, они обязательно устроят новый ритуал, чтобы закрепить победу, чтобы показать, кто в доме хозяин. И на этот ритуал Катя должна будет провести Леву. Спрятать его где-то в бане, чтобы он мог сделать снимки. «Ты понимаешь, что это значит?» - спросил Лева тихо, заглядывая ей в глаза. «Если нас поймают, это уже будет не Комсомольское бюро. Это будет статья. Антисоветская агитация. Шпионаж. Это тюрьма, Катя. Надолго». «Я понимаю», - твердо ответила она. Страх никуда не делся, он ледяной змеей сжимал ее сердце, но рядом с ним была ярость. И жажда справедливости. Не той, о которой пишут в газетах, а простой, человеческой. Справедливости, в которой насильник не уходит безнаказанным. «У меня нет другого выбора». «У нас нет». Закрытое собрание бюро состоялось в тот же вечер, в Ленинской комнате. Атмосфера была тяжелой, как перед грозой. Игорь председательствовал, его лицо было непроницаемой маской. Он предоставил слово Свете, которое с праведным гневом рассказало о нездоровых настроениях и попытке клеветы со стороны вожатой Кати. Потом выступили еще несколько человек из его свиты, поддакивая и требуя принципиальные оценки. Аню на собрание не позвали. Она была лишь поводом. Целью была Катя. Когда предоставили слово ей, все замолчали, ожидая развязки. Катя встала. Она опустила голову. И тихим, дрожащим голосом произнесла заученный текст. О том, что она неправильно поняла, поддалась эмоциям. Была не права. Она просила прощения у коллектива и у товарища Игоря лично. Она не смотрела на них, но чувствовала, как по залу прокатилась волна удовлетворения. Они победили. Игорь произнес заключительную речь, в которой великодушно прощал заблудшую овцу, но предупреждал о необходимости усилить идеологическую работу. Катю пожурили и вынесли строгое предупреждение с занесением в личное дело. Она вышла из ленинской комнаты, чувствуя на себе их снисходительно-презрительные взгляды. Она проиграла битву, но она знала, что сделала первый шаг к тому, чтобы выиграть войну. Теперь нужно было ждать. Дни после собрания бюро превратились в изощренную пытку. Катя стала парией, но парией иного рода. Не той, которую травят открыто, а той, с которой общаются снисходительно, как сумственно неполноценной, как с юродевой, которую великодушно простили. Игорь и его свита при каждой встрече одаривали ее покровительственными улыбками. Света взяла над ней шефство, постоянно поучая ее и давая мелкие, унизительные поручения, словно пытаясь наверстать упущенное в ее идеологическом воспитании. "Вот видишь, Катюха?" - говорила она, заставляя Катю перемывать, - "И без того чистый пол в Вожацкой? Коллектив? Это сила. Он лечит. Ты чуть было не сбилась с пути, но мы тебя вовремя поправили. Теперь ты снова с нами." Катя молча сносила все. Она играла свою роль с отчаянием обреченной. Она потупила взгляд, перестала ходить в павильон к Леве, чтобы не вызывать подозрений, и на всех общих сборах сидела в последнем ряду, изображая раскаяние. Ее унижение было их триумфом, и они упивались им. Она чувствовала, как они ждут момента, чтобы окончательно закрепить свою власть, чтобы снова провести свой ритуал и на этот раз убедиться, что от ее воли не осталось и следа. Она виделась с Левой тайно, по ночам, на дальнем заброшенном причале у озера. Это были короткие, напряженные встречи. Лева был собран и деловит. Он раздобыл где-то высокочувствительную пленку и показал Кате, как работает его смена. Фотоаппарат был почти игрушечным, но вспышка, которую Лева к нему приладил, била коротким, ослепительным импульсом. "Главное - один хороший кадр", - говорил он шепотом. "Один, но чтобы все было видно. Лица, Игоря и... происходящее. Я должен буду спрятаться в парилке заранее, в шкафу для дров. Там темно и жарко, но я выдержу. Твоя задача - убедиться, что дверь в шкаф не заперта и в нужный момент дать мне знак". Знаком должен был стать кашель. Три коротких, отрывистых кашля. Это был сигнал к тому, что герой выбран и сейчас начнется главное. После этого у Левы будет всего несколько секунд, чтобы открыть дверцу, сделать один единственный снимок со вспышкой и снова скрыться. Шум, паника, суматоха - все это было частью плана. Пока они будут приходить в себя от ослепительного света, Лева должен был успеть выбраться из бани через маленькое окошко под потолком. А потом... Спрашивала Катя, ее голос дрожал. "Что будет потом? Они же поймут, что это мы". "Поймут", - соглашался Лева. "Но у них не будет доказательств. А у нас будет пленка. Я спрячу ее сразу же, в надежном месте. А утром мы идем в обанг. Ты находишь на полу в предбаннике крышку от объектива. И несешь ее прямо ко мне, в павильон. Громко, на публику. И обвиняешь меня в том, что я подглядывал. Устраиваешь скандал. Требуешь обыскать мои вещи. Они найдут фотоаппарат. Но не пленку. Это будет наш отвлекающий маневр. Они решат, что ты сдала меня, чтобы спасти себя. И они будут искать пленку, у меня перероют все. А в это время настоящая пленка уже будет на пути в Москву. План был гениальным в своей дьявольской изворотливости. Он превращал их обоих в актеров грандиозного спектакля, где каждый жест и каждое слово были просчитаны. Ожидание было невыносимым. Прошла неделя. Игорь и его компания, упиваясь своей победой, казалось, забыли о своих играх. Катя уже начала бояться, что ничего не будет, что их план провалится, так и не начавшись. Но однажды вечером после отбоя в дверь ее домика постучали. На пороге стояла света, ее лицо было возбужденным, глаза блестели. Собирайся, Катюх, - сказала она с предвкушением. Сегодня большой сбор. Игорь сказал, пора закрепить пройденный материал. И сегодня она сделала многозначительную паузу. Ты будешь героем. У Кати похолодело внутри. Она - героем. Этого они с Левой не предвидели. План рушился. Если она будет в центре круга, она не сможет подать знак. Не сможет контролировать ситуацию. "Что-то не так?" - настороженно спросила света, заметив ее замешательство. "Ты же теперь с нами? Или снова за старое?" "Нет-нет, что ты?" - торопливо ответила Катя, пытаясь улыбнуться. "Просто... волнуюсь." Ответственная роль. Она лихорадочно соображала. Выхода не было. Нужно было идти и импровизировать. Она надеялась только на одно, что Лева уже на месте. Что он в том темном душном шкафу для дров и ждет. Потому что теперь вся их жизнь зависела только от его выдержки и его реакции. Она шла к Бане, как на эшафот, и повторяла про себя одну и ту же фразу. "Три кашля". Он должен услышать три кашля. Любой ценой. Баня встретила ее все тем же густым тяжелым паром из ловящей атмосферы ритуала. На этот раз все было еще более торжественно и отвратительно. В центре парилки на полке стоял грубо сколоченный трон, а по бокам, в две шеренги, выстроились все участники. Их лица в полумраке казались одинаковыми искаженными предвкушением зрелища. Катю подвели к трону и усадили. Она была героем. Королева этого сатанинского бала. Ей предстояло выбирать. Игорь стоял прямо перед ней. На его лице была торжествующая ухмылка. Он победил. Он не просто сломал ее, он заставил ее возглавить их мерзость, стать соучастницей палачом. "Ну что, Катерина?" - произнес он громко, чтобы слышали все. - "Выбирай". "Кого из этих недостойных парней ты сегодня осчастливишь своим вниманием?" - он кивнул на шеренгу парней, которые "Гогача" выпячивали грудь. Катя сидела на этом троне, и ее охватило ледяное оцепенение. Ее мозг лихорадочно искал выход. Как подать знак? Кошлянуть сейчас, когда все внимание приковано к ней, было невозможно. Это вызвало бы подозрение. Нужно было тянуть время. Она медленно, как во сне, обвела взглядом шеренгу. Ее взгляд остановился на шкафе для дров в углу парилки. Дверце было чуть приоткрыто, значит, Лева был там. Он ждал. Это придало ей сил. "Выбор - дело ответственное, товарищ секретарь", - произнесла она медленно, стараясь, чтобы голос не дрожал. К нему нужно подходить неформально, а с учетом всех личных и общественных качеств кандидата. Я должна подумать. В толпе хихикнули. Игорю ее ответ понравился. Он воспринял это как часть игры, как проявление ее полного подчинения. "Думай, Катюша, думай", - сказал он снисходительно. "У нас вся ночь впереди". Она сидела, опустив голову, и лихорадочно соображала. Ей нужна была суматоха, заминка, что-то, что отвлекло бы их внимание хотя бы на несколько секунд. И тут ее осенило. Она резко закашлялась. Один раз, потом второй. Громко, надрывно, до слез. Она схватилась за горло. "Воды", - прохрипела она. В горле першит. От пара. На мгновение все замерли. Потом света подскочила к ней. "Ты чего? Испортишь весь момент", - зашипела она. "Воды", - повторила Катя, закатывая глаза. "Мне плохо". Началась суматоха. Кто-то побежал за ковшом с водой. Кто-то начал ее обмахивать веником. Их строй сбился, внимание рассеялось. Игорь недовольно нахмурился. И в этот момент, в этой общей суете, Катя, согнувшись пополам, кашлянула в третий раз. Коротко, почти беззвучно, в ладонь. Она не знала, услышал Лилева. Она могла только надеяться. Ей плеснули в лицо водой. Она открыла глаза. Суматоха продолжалась. И тут ее ослепила. Яркая, нестерпимо белая вспышка на долю секунды выжгла темноту парилки, превратив все в негатив. Застывшие в уродливых позах фигуры. Искаженные ужасом и удивлением лица. Обнаженные тела. Вспышка погасла так же внезапно, как и появилась, снова погрузив все во мрак. Но этот один единственный кадр, выхваченный из вечности, уже существовал. Наступила гробовая тишина. Все замерли, ослепленные, ничего не понимающие. "Что это было?" раздался чей-то испуганный шепот. Игорь первым пришел в себя. Его лицо только что бывшее торжествующим исказило гримаса ярости и осознания. Свет заорол он. "В предбанник! Быстро!" Кто-то кинулся к выключателю. В предбаннике зажглась тусклая лампочка, ее слабый свет едва проникал в парилку. И в этом свете они увидели. Дверца шкафа для дров была распахнута, а маленькое, засиженное мухами окошко под потолком, которое всегда было закрыто, зияло черным прямоугольником в ночи. "Держать ее!" - взревел Игорь, указывая на Катю. Но было поздно. Пока все смотрели на окно, Катя, воспользовавшись моментом, сорвалась с места. Она оттолкнула свету, которая пыталась ее схватить, и метнулась к выходу. Она выбежала из бани, нагая, в ночную прохладу и побежала, не разбирая дороги, в сторону озера, туда, где в темноте ее должен был ждать Лева. Она слышала за спиной крики, ругань, топот ног. Погоня началась. Но она знала, что у нее есть несколько секунд форы, и эти несколько секунд решали все. Пленка. Главное - спасти пленку. Ночной воздух обжег ее легкие. Она бежала, не чувствуя под ногами ни острых камней, ни колючих веток. Адреналины ужас были ее топливом, за спиной нарастали крики, ругань и тяжелый топот нескольких пар ног. Они бежали быстро. Она слышала тяжелое астоматическое дыхание одного из преследователей совсем близко. Она не оглядывалась. Ее мир сузился до узкой, едва различимой в лунном свете тропинки, ведущей к старому причалу. Это было их условленное место встречи. "Если что-то пойдет не так, беги к причалу", - сказал ей Лева. Она вылетела на поляну перед озером. Темная вода была спокойна и безразлична. Впереди чернели сгнившие сваи причала, и на самом его краю стояла темная фигура. Лева. Он не бежал. Он ждал. "Пленка!" - выдохнула она, подбегая к нему. Он молча сунул ей в руку что-то маленькое, круглое и холодное. Крышка от объектива. Пленка в надежном месте. Дальше, по плану, быстро, шепотом проговорил он. "Ты ни при чем. Это все я. Я тебя заставил. Шантажировал. Поняла? Ты жертва. А я маньяк и шпион". Он не дал ей ответить. Крепко сжал ее плечо на прощание, одним прыжком спрыгнул с причала на берег и растворился в прибрежных кустах, как призрак. В ту же секунду на поляну вылетели преследователи. Первым был Игорь. На нем была только мокрая простыня, перекинутая через плечо. Его лицо было искажено такой яростью, что он перестал быть похожим на человека. Он был зверем. Он увидел Катю, стоящую в конце причала, и взревел. Двое его подручных бросились к ней. Они грубо схватили ее, голую и дрожащую, и потащили обратно. Она не сопротивлялась. Сейчас ее роль была другой. Они не потащили ее в лагерь. Они завели ее в лес, в небольшую лощину, подальше от чужих глаз. Ее швырнули на землю. Игорь навис над ней. Его тяжелое дыхание пахло алкоголем и злобой. «Где он? Где пленка?» - прошипел он, схватив ее за волосы и притянув ее лицо к своему. Катя зарыдала. На этот раз слезы были не игрой. Это были слезы боли, страха и омерзения. Но за этими слезами скрывался холодный, работающий мозг актрисы, исполняющий свою самую важную роль. «Я не знаю», - всхлипывала она, стараясь говорить как можно более жалко и убедительно. Он... Он заставил меня. Он сказал, что если я не помогу, он всем расскажет про нас и про меня. Он сказал, что у него уже есть фотографии. Игорь на мгновение замер. Шантаж. Эта версия ему понравилась. Она все объясняла. Она делала его не просто организатором оргий, а жертвой грязного шантажиста. Это было спасением для его репутации. Кто он? Как его фамилия? Его голос стал чуть спокойнее, но не менее угрожающим. Художник? Лева. Пролепитала Катя. Он давно за мной следил. Подглядывал. Он ненормальный. Он сказал, что ненавидит комсомол, что отправит снимки на запад. Врагам. Она вложила в эти слова всю свою ненависть к ним. И это прозвучало как искренний патриотический ужас. Где пленка, я спрашиваю. Снова взревел Игорь. "Я не знаю", - закричала Катя. - "Он убежал. Он ничего мне не сказал. Он только… вот". И она разжала кулак. На ее ладони лежала черная пластмассовая крышка от объектива. "Я нашла это. В бане. На полу, когда он убежал. Я хотела вам отдать, доказать, что я с вами". Игорь выхватил у нее крышку. Это было вещественное доказательство. Улика. Его гнев обрел конкретную цель. Все сошлось. Художник-одиночка. Инакомыслящий. Шантажист и шпион. Картина была полной и ясной. Найти его, - приказал он своим людям, которые стояли рядом. Перевернуть весь лагерь. Всю его конуру в павильоне. Найти пленку. Живо. Они ушли. Игорь еще раз посмотрел на Катю, лежащую на земле. Жалкую, раздавленную, предавшую своего подельника. Он презрительно скривил губы. "Оденься", - бросил он и кинул ей простыню, валявшуюся на земле. "И чтобы я тебя больше не видел", - он развернулся и пошел в сторону лагеря, уже обдумывая, как он будет докладывать отцу об успешно предотвращенной идеологической диверсии и поимке вражеского агента. Катя осталась одна в темном лесу. Ее тело билось в крупной дроже от пережитого ужаса и холода. Но она победила. Первая часть плана сработала идеально. Они поверили. Теперь вся их мощь, вся их ярость была направлена на Леву. Они будут искать его, они будут искать пленку. Но они не найдут. А в это время, где-то в темноте, в надежном тайнике, маленькая Катушка с пленкой ждала своего часа, чтобы отправиться в Москву и взорвать их мир. Катя добралась до своего домика, когда серое, безрадостное утро только начинало процеживаться сквозь сосны. Она двигалась как автомат, ее тело было одним сплошным синяком, но разум оставался кристально ясным. Она действовала. Смылась себя грязь и пот, натянула вожатскую форму, которая теперь казалась карнавальным костюмом. Она спрятала крышку от объектива в карман. Все было готово для финального акта. Лагерь проснулся в атмосфере паники и паранойи. Ночью люди Игоря, как стая ищаек, перевернули все вверх дном. Они обыскивали домики, заглядывали под кровати, допрашивали вожатых, пытаясь найти хоть какой-то след Левы. Никто ничего не понимал, но все были напуганы. Слухи ползли как змеи, один страшнее другого. В лагере диверсант, шпион, маньяк. Утренняя линейка была нервной и скомканной. Директор лагеря пытался говорить что-то бодрое, но его голос дрожал. Игорь стоял у флагштока, его лицо было темным от ярости и бессонной ночи. Леву не нашли. И не нашли пленку. Это был выход Кати. Она выбежала из строя своего отряда, расталкивая детей. Ее волосы были растрепаны, лицо заплакано. В руке она сжимала ту самую крышку от объектива. Она подбежала прямо к директору. Товарищ директор! - закричала она, срываясь на виск. - Вот, я нашла это. В бане! Это он! Художник! Он подглядывал! Он… Он снимал нас! На площади воцарилась мертва и тишина. Все взгляды устремились на нее. Игорь шагнул вперед. На его лице промелькнуло удовлетворение. Его версия получала публичное подтверждение. Жертва сама указывала на преступника. Он давно за мной следил, рыдала Катя, играя свою роль с гениальной самоотдачей. Он ненормальный. Он говорил, что ненавидит нас всех. Его нужно найти. У него фотоаппарат, у него снимки. Это был сигнал. Толпа до этого сдерживаемой дисциплиной взорвалась. - Обыскать его мастерскую! - крикнул кто-то. Игорь взял ситуацию под контроль. - Спокойно, товарищи! - прогремел он властным голосом. - Без самосуда. Мы сами разберемся с этим отщепенцем. - За мной! - он повел разъяренную толпу к павильону для рисования. Это было похоже на средневековую охоту на ведьм. Катя шла позади в окружении сочувствующих ей девушек и с ужасом наблюдала за делом рук своих. Дверь в павильон выбили с одного удара. Внутри в углу на полу сидел Лева. Он не прятался. Он ждал. Его одежда была испачкана, лицо осунулось. Он выглядел как затравленный, но не сломленный зверь. - Ага, вот ты где, мразь! - прорычал Игорь, подходя к нему. Лева медленно поднял голову. - Что к амсомольчике? - Пришли за искусством. Усмехнулся он. Его слова стали последней каплей. Люди Игоря бросились на него. Они начали крушить все вокруг. Рвали холсты, ломали мольберты, топтали его картины. Натюрморт с червивым яблоком и разбитыми очками разорвали на куски. Это была агония красоты. Вскоре под грудой тряпья они нашли его. Фотоаппарат смена 8М. Игорь торжествующий поднял его над головой, как отрубленную голову врага. - Вот оно! - крикнул он. Он, дрожащий от нетерпения руками, открыл заднюю крышку. И замер. Фотоаппарат был пуст. - Где пленка, гад? - взревел он, тряся Леву за грудки. Лева криво улыбнулся, сплевывая кровь. - Ищите, ищите. Может, найдете? Его избивали долго и жестоко прямо там, на полу мастерской, среди обрывков его картин. Но он молчал. Когда его полуживого уволакивали из павильона, его взгляд на секунду встретился со взглядом Кати. В нем не было ни упрека, ни страха, только вопрос и надежда. Она едва заметно кивнула. - Да, все по плану, - ответила она ему мысленно. Ее сердце разрывалось от боли и благодарности к этому тихому, смелому человеку, который принял весь удар на себя. Пока весь лагерь стоял на ушах, пока лучшие ищики Игоря прочесывали каждый сантиметр леса в поисках несуществующей пленки, с другого конца озера отчаливала простая рыбацкая лодка. В ней сидел старый морщинистый рыбак, дядя Митя, который каждое утро поставлял в лагерную столовую свежую рыбу. Он был дальним родственником Левы. В его кармане, в пустом коробке из-под спичек, обмотанном изолентой, лежала маленькая, но бесценная катушка пленки. Он греб не спеша, направляясь к железнодорожной станции на том берегу. Через несколько часов поезд на Москву унесет эту маленькую бомбу замедленного действия прочь из их ада. Война вступала в свою финальную, самую смертоносную фазу. Ожидание было похоже на пытку раскаленным железом. Лагерь превратился в сумасшедший дом. Люди Игоря, озверевшие от бессилия, продолжали поиски. Они допрашивали Леву, но он, избитый до полусмерти, только молчал или безумно улыбался. Его объявили сумасшедшим, но поиски пленки не прекратили. Катю несколько раз вызывали на допросы, но она, как заведенная, повторяла свою легенду. Маньяк, шпион, шантажист. Она была идеальной жертвой, и ей верили, потому что хотели верить. Развязка наступила через три дня. Утром в кабинет директора лагеря бледного и трясущегося ворвался сам Игорь. В руках он держал маленький транзисторный приемник, шипевший и трещавший. "Они... они передают..." - прохрипел он, и его лицо было серым, как пепел. Директор включил свой большой стационарный приемник, и они, вращая ручку на стройке сквозь свой глушелок, поймали ее. Далекую, но отчетливую мелодию, а затем - бесстрастный голос диктора с легким иностранным акцентом. Голос Америки. А теперь - репортаж нашего московского корреспондента о нравах в советских комсомольских лагерях. Произнес голос. Нам в руки попали эксклюзивные фотоматериалы, тайно вывезенные из СССР. На них запечатлены ритуальные оргии, которые комсомольские функционеры устраивают в подмосковном лагере "Авангард", принуждая к участию несовершеннолетних вожатых. Эту практику они цинично называют "игрой в коммуну". Взрыв произошел. Тихий, радиоэлектронный. Но по своей разрушительной силе, сравнимый с ядерным. Через час в лагерь въехали три черные Волги. Из них вышли неразговорчивые люди в одинаковых серых костюмах. Они не представились. Они просто начали действовать. Лагерь оцепили, всех сотрудников и детей заперли в домиках. Людям в сером не нужна была пленка. Им нужно было зачистить следы. Игоря увезли первым. Он не сопротивлялся. Он шел к машине, как на казнь, глядя в землю. Его будущее, расписанное на десятилетия вперед, сгорело за одну ночь в эфире вражеского радио. О судьбе директора больше никто никогда не слышал. Лагерь было приказано расформировать в 24 часа под предлогом "Вспышки дизентерии". Катю забрали последний. Один из людей в сером провел с ней короткую ледяную беседу в опустевшем кабинете директора. "Ты поедешь домой", - сказал он безэмоциональным голосом. "Ты все забудешь. Этот лагерь, этих людей, всего этого никогда не было. Если ты когда-нибудь, где-нибудь, кому-нибудь об этом вспомнишь, мы вспомним о тебе. Ты меня поняла?" Она кивнула. Ее отвезли домой на такой же черной Волге. Она вернулась в свою комнату, где все еще висели ее грамоты и стояли книги по марксизму. Она собрала все это в одну стопку и сожгла ночью во враге за домом. Ее мечта о Философском факультете МГУ умерла. Ее фамилию тихо внесли во все черные списки. Она стала не выездной, не желательной, не благонадежной. Она заплатила за свою победу всем, что у нее было. Годы спустя, уже в другой стране, в другом мире, когда Советский Союз рухнул, превратившись в исторический артефакт, Катерина, ставшая известным историком-архивистом, работала с рассекреченными архивами КГБ. Однажды ей в руки попала тонкая папка. На ней было написано "Абрамов Лев Маркович". Она открыла ее дрожащими руками. Внутри была справка из Института судебной психиатрии имени Сербского. Диагноз. Вело текущая шизофрения, выраженная в антисоветских настроениях и бредовых идеях реформаторства. Дата смерти от "острой сердечной недостаточности" — 1985 год. Ему было 23 года. Под справкой лежал пожелтевший лист бумаги. Донос. Написанный от руки знакомым, уверенным почерком Игоря. Прошу обратить внимание на "идеологически" чуждого элемента Абрамова, который под видом занятий искусством вел подрывную деятельность, направленную на дискредитацию советской действительности. Катя закрыла папку. Слезы медленно текли по ее щекам. Она не спасла его. Но она сохранила память о нем. И всю свою оставшуюся жизнь она посвятила тому, чтобы такие папки, как эта, становились достоянием гласности. Чтобы мир знал имена не только палачей, но и тех тихих, незаметных героев, которые бросали вызов системе, даже когда у них не было ни единого шанса на победу. Она не жалела, не звала, не плакала. Она просто делала свою работу. Это была ее вечная война. Что страшнее? Жестокость одного человека или бездушная машина системы, которая его породила и готова сожрать любого, кто встанет у нее на пути? Напишите свое мнение в комментариях, нам очень важно услышать вас. Если эта история заставила ваши сердца биться чаще, пожалуйста, поставьте лайк. И подпишитесь на наш канал, чтобы не пропустить другие рассказы, которые не оставят вас равнодушными.