Original subtitles

В Москве без осадков.

Снято.

Ну, с богом.

«Нулевой пациент» — это история про встречу с необъяснимым,

неизвестным, страшным и…

Диким желанием оградить себя от этого и переложить на кого-то другого.

Сюжетно он о такой болезни, как ВИЧ.

Сегодня в России больше 1 миллиона,

около 1,5 миллиона ВИЧ-положительных людей.

У тебя обнаружили — ну то есть всё.

- Об этом не говорят. - Первая реакция — отрицание:

«Этого нет, я этого не вижу, значит, этого не существует».

Эта история основана на реальных событиях.

Все персонажи вымышлены,

но мы, конечно, отталкивались от всех собранных документов

и историй про это время

и постарались с огромным уважением отнестись ко всем тем, кто сегодня жив.

Сценарий, он всегда меняется по ходу того, как его пишут,

достаточно сильно.

Но Олег Маловичко — тот редкий сценарист,

когда изначальный замысел достаточно точен

и реализуется с минимальными изменениями сценарными.

Первоначально мы называли проект просто «Элиста».

Задача одновременно и лёгкая, и трудная,

поэтому я отнёсся достаточно осторожно к этому предложению.

Потому что одно дело — рассуждать об Октябрьской революции

или, не знаю, о восстании декабристов,

тоже темы достаточно актуальные, но тем не менее не настолько острые:

там нет живых участников событий, в силу очевидных причин,

а здесь мы всё-таки сталкивались с человеческими трагедиями, во-первых.

И уже когда я начал изучать тему,

я вдруг понял, что это незаживающая рана до сих пор,

потому что виновные толком не наказаны,

они толком даже не обнаружены,

жертвы не получили того, что хотели, —

не в виде наказания,

а в виде некоего общественного движения по отношению к ним.

Поэтому, скажем так,

этический момент и чувствительность темы с момента написания,

там, не знаю, слов «посерийный план»

до написания, скажем там, второй-третьей серии выросли в разы.

Для меня это тот редкий случай, когда это настоящий киносериал,

потому что в нём есть

рассказ одной большой драмы,

на самом деле, человечества всего современного

на протяжении семи серий.

И это как бы такой вот семисерийный фильм для меня.

Ну, что ценно, мне кажется, показать в «Нулевом» —

это реакция людей на неизвестность,

и когда человек остаётся человеком, а другой становится зверем.

При этом не важно по отношению к детям, ко взрослым, к врачам, к чиновникам.

Когда он от страха неизвестности начинает совершать поступки,

за которые ему потом будет очень стыдно.

И что мы знаем про ВИЧ и про 88-й год,

ну и вообще про начало, на самом деле. Конец 80-х — начало 90-х —

это огромный страх перед неизвестностью,

и людей, у которых были ВИЧ-положительные тесты,

были готовы заколотить в доме и никогда не выпускать.

В принципе, всем было всё равно,

что с ними происходит — умрут они или будут живы,

просто главное — от них избавиться,

это было вообще главное для всего населения.

А оттого, что у нас не было большой просветительской работы на этот счёт,

люди превратились в зверей.

Монтаж для нас — это последний драфт сценария.

То есть мы, на самом деле, историю ещё всё равно правим в монтаже,

то есть там ещё идёт написание сценария.

История не закончилась, она продолжается,

и мы, по сути, сталкиваемся с теми же самыми моральными вызовами,

с теми же выборами, что и герои нашей истории.

Мне кажется, мы попали в нерв какой-то общественный,

поскольку мы говорим о тех явлениях,

которые при всём желании не получается заклеймить как прошлые.

Когда мы смотрим на эпоху 80-х,

где уже есть гласность,

где уже открыты границы,

где есть энтузиасты, которые исследуют новые направления…

И собственно, герой Никиты Ефремова —

это такой идеалист-энтузиаст,

который занимается темой, которая никому не интересна.

Мой персонаж — такая белая ворона,

которая кричит всем: «Проснитесь, проснитесь!» —

но люди не просыпаются.

В общем-то, он какой-то сын богатого советского функционера,

который красив, прекрасен, в меру интеллигентен

и нравится девушкам,

но, в общем-то, занимается какой-то бессмыслицей.

И по мере того, как мы видим развитие истории,

он превращается в настоящего героя, в истинного, глубокого человека.

У него папа — большая шишка в Минздраве,

вот он и сосватал ему эту квартиру.

И лабораторию, занимаются СПИДом.

Но у нас же нет СПИДа.

Ага,

СПИДа нет, а лаборатория есть.

И загранкомандировки есть.

- Вот сюда можно. - Спасибо.

- Пожалуйста. - Дим, здорово.

Привет.

А ты что, подслушивал, что ли?

Ну, это модная тенденция, думать, что…

И у меня тоже такое было, что вот…

Есть у Дельфина такая песня: «Мне нужен враг, чтоб быть самим собой,

чтоб всё бессмысленное стало объяснимо».

Давай, сука! Уезжайте быстрее, быстро!

- Быстрей, быстрей давай! - Назад, я сказал!

Быстрее!

Вот я как-то понимаю, что мой персонаж —

у него всё-таки был враг: и отец, и система, и всё это.

Ну, я сейчас не могу спойлерить, да?

Ни слова в прессе.

Ни слова.

Всех инфицированных мы изолируем и разместим в отдельных клиниках.

Мы готовились к спецсценам, к сцене операции.

Но ещё факультативно меня консультировал хирург,

его зовут Антон, я ему очень за это благодарен.

Мы с ним отдельно встречались,

ну и я задавал ему вопросы «от чайника»,

что-то вроде: «Кто такие хирурги?», «Почему человек идёт на хирурга?»,

«Чем хирурги отличаются от остальных врачей?»,

«Что хирургическая практика меняет в тебе внутри, как это было?».

Мне очень было интересно понять мотивацию Кирсана.

И начали.

Делаем пункцию во втором межреберье.

После вскрытия локализуем гнойную полость.

До этих съёмок мы как-то с другом…

Он меня спрашивал: «На какую профессию ты бы точно никогда не пошёл бы,

не освоил бы никогда?»

Я ему сказал: «Точно хирург. Это врачи, это хирурги.

Я кровь не переношу, я не представляю, как это — резать».

Мне посчастливилось сыграть эту роль,

я думаю: вот это ирония судьбы, вот это надо же, что именно хирург.

Что-то перенял, я думаю, что это уже изменило меня в повседневной жизни,

такое близкое знакомство с этой профессией.

Вообще я знаю, что должно быть имя «АйсА»,

а мне на съёмочной группе говорили «Айса».

Зная о болезни своей, практически неизлечимой,

она была очень жизнерадостная.

То есть она знала, что она болеет,

но вела себя, как будто она даже не знает эту болезнь,

то есть как будто её не существует.

Понимаешь, дело в том, что эта болезнь —

она новая,

мы просто очень мало о ней знаем ещё.

Вы можете мне просто ответить: лекарство есть или нет?

Его ещё нет.

«Не говорите маме, она не переживёт».

То есть она за себя не боялась, девочка, она боялась за маму больше.

Мама?!

У меня просто вот герой как раз таки,

который находится между двух тектонических плит,

которые просто разъезжаются в две стороны, а он стоит посередине.

И у него дикое желание сделать кому-то больно,

чтобы тем людям было больно настолько, насколько ему сейчас больно,

а кому и за что сделать — он не понимает,

он не знает, на кого скинуть вот это бремя.

Есть сцена, в которой один из героев,

который предположительно ВИЧ-положительный,

он мажет своей кровью другого человека.

Ну всё, вот я — тыньк! — Всё, п…да тебе.

- Не надо. - Тыньк.

Вот у меня суперсила, понимаешь, по большому-то счёту.

Ребята, надо быстрее.

Сейчас план, где мы видим просто кровь, мы не рассматриваем рану.

Вань, что мы будем друг другу мозги конопатить?

Давай собирай вещи, бери жену, и уезжайте из города, по-хорошему.

А не поймёшь — так мы поможем.

А чего это я должен уезжать?

Я здесь родился, в отличие от вас двоих.

Так это вы во всём виноваты, это вы сюда эту заразу притащили.

Вань, тебе квартиру сожгут,

машину твою сожгут вместе с гаражом, Вань.

А не боишься, что я потом к тебе приду, а?

В данной сцене мне очень повезло, что присутствовал Макс,

с которым я знаком, и поэтому у нас есть контакт:

я понимаю, что, если я его сейчас толкну,

возьму за лицо или дам пощёчину, он не обидится на меня.

Как бы я не знаю, другой человек, может, тоже не обидится,

но к незнакомому человеку всегда надо…

Ну, какой-то есть момент притирки.

Иван, Надя, Гиляна — для меня это самая важная…

Чуть ли не самая важная линия фильма.

Потому что Кирсан и Дмитрий —

харизматичные, значит, фанатичные борцы с ВИЧ,

которые без конца ну просто вот делают своё дело,

и делают, и делают, и делают,

и кто-то проповедует, кто-то что-то доказывает, —

а тут эта вот история, которая затронула конкретных людей,

даже с какой-то тайной, связанной с нулевым пациентом.

То есть эта ветвь — она очень важная и интересная,

потому что она именно говорит о том, как это может коснуться каждого.

Евгений Стычкин, который одновременно и сорежиссёр,

и исполнитель одной из ролей — поразительный, на мой вкус, —

он стартует как совершенно мерзотный, противный персонаж,

который, кажется, за своей журналистской историей бежит любой ценой

и в целом на всё это смотрит достаточно стервятнически.

Слушай, охрененная тема для статьи.

Напомни, а сколько у нас в СССР больных?

Но при этом с каждой последующей серией прослеживается,

насколько больше человечного, внимательного в нём становится.

- Вы знаете, что у вас там ЧП? - Спокойно.

Нам уже поступил сигнал, меры будут приняты.

А, то есть будут, но потом?

Как он видит эти судьбы и через призму своего фотоаппарата,

и через то, как он бьётся за эти статьи,

и через спецслужбы, которые возникают, разумеется, в этом уравнении

и пытаются регулировать общественное знание,

общественное мнение, управление этой повесткой,

пытаются вести расследование,

что происходит с медицинскими компонентами.

После того как была написана вторая серия, мы решили устроить выезд в Калмыкию,

где для нас были организованы встречи с родителями детей,

которые заразились во время этой вспышки.

Мы провели с ними несколько встреч, и не только с ними —

я встречался с врачом, который работал в это время в этой больнице,

я встречался потом с энтузиастами…

Назовём это так, «ВИЧ-энтузиастами».

И мы, во-первых, поняли,

что тема гораздо больше, чем вспышка, собственно, в 1988 году,

потому что круги идут до сих пор,

и поэтому мы, наоборот, вместо того чтобы делать некую докудраму

и показывать реальных людей, мы решили чуть-чуть размыть границы

и уйти в сторону неточного совпадения.

Да тут даже ты не понимаешь, кто антагонист,

то есть тут врага-то, который мешает, нет.

Тут, на самом деле, если так посмотреть на героев,

то у всех у них вообще благие цели — абсолютно:

у журналиста, у Карахана, у КГБ.

Ну, то есть там никто не хочет зла реального,

никто не хочет помешать или навредить главному герою.

Дальше всё правильно делаешь, всё круто.

Ну а дальше всё правильно. Единственное — вон туда не уходи.

И вот эти движения, которые у тебя там были…

Когда ты делаешь — ом! А если вот тут…

Я, вообще, изначально взялся за эту историю,

потому что, ну, помимо, естественно, главной темы,

которая, мне кажется, крайне важна,

и это большая удача, что нам удалось это снять,

помимо этого это время —

это время какой-то самой большой силы,

молодости, зрелости моих родителей,

время крайне важное вообще для всей страны.

Часть съёмок происходила в Волгограде.

Мы в Волгограде.

Но большая часть была в Москве,

где мы восстанавливали эпоху,

восстанавливали 1988 год.

Его очень мало осталось.

Как и, в общем, любой исторический проект.

Несмотря на то, что как будто бы мы живём и ничего не меняется,

всё очень сильно изменилось и ничего не осталось из того времени.

Но спасибо художникам, которые сделали эту потрясающую работу.

Да, эпоху удалось почувствовать,

особенно когда мы снимали какие-то массовые сцены,

когда было много людей, много актёров массовых сцен:

они же все в костюмах, у всех причёски.

Потом мы снимали постсоветское пространство, вот это вот всё.

Ты что себе позволяешь, ты в своём уме?

Эй, ну не здесь же, ну, ты чего? Давай поговорим.

Я тебе говорю, давай поговорим. Ты чего начинаешь?

Аскер!

- Стоп. - Аскер!

И… Тихо.

Вот, сосредоточились. И… посмотрели.

И туда рванулся, туда. Да, вот.

Тихо, тихо, тихо, без фанатизма.

Хорошо.

На самом деле, я снимаю реже и реже, всё-таки в основном руковожу…

В тех случаях, когда нужна импровизация,

такая, авторская,

то есть это нельзя никому доверить, и вот тогда я иногда встаю за камеру.

Это бывает крайне редко,

когда ты набираешь что-то такое чисто импровизационное.

Когда я встаю за камеру, во мне просыпается дух «Ночного дозора»,

потому что там-то я был за камерой всё время и…

Да-да-да, там я разошёлся особенно.

Конечно, страшно идти по стопам

Чарли Чаплина, Клинта Иствуда,

и Никиты Михалкова,

и Дани Козловского, и так далее —

прекрасных, разных талантливых людей, которые стоят по обе стороны камеры.

- Так, вот сюда, да? - Да.

Чилак, чик-чик.

Члок, чик-чик.

- Члок. Беги, говорю. - Побежали!

Члак. Всё. Бом.

Ту-дущ. Чук, чик…

Убегайте уже.

Чик. Чик.

Чик, чик.

Не, хорош, я просто пресса.

Бум! — Первый раз. Второй раз. Нет, с правой, правой ещё раз.

Правой — по яйцам — бум!

Пли. Валим! Опа.

Но в этом смысле я, конечно, имел невероятный костыль.

Это не грубо звучит?

Ну, в общем, Сергей Трофимов, мой сорежиссёр,

в этот момент внимательнейшим образом следил за мной,

и мне было не так сложно и не так страшно,

как было бы, если бы я был один.

Ну, на самом деле, идея этого альянса была в том,

что как раз Женя, который прекрасно знает актёров

и все актёрские технологии

и сам прекрасный актёр, собственно,

он должен был контролировать эту всю часть,

а я хорошо разбираюсь в монтаже,

ну, и, естественно, в съёмках, в композиции и так далее.

То есть, в принципе, был очень такой интересный альянс.

Но при этом у нас разные темпераменты, разные стили поведения.

Ну, мне кажется, не знаю,

скорее, вот кто-то должен со стороны сказать, как всё это выглядело.

По-моему, это иногда было очень смешно.

Реакция.

С ними обсуждали, поорали, ругались, обсуждали.

И в итоге, в итоге сказали:

«Что-то надо перекусить. Сейчас ещё поспим. Да блин».

И остались.

Принесли официанты какую-то еду,

там разложили, каждому, кто попросил, принесли на маленькой тарелочке что-то.

И они что-то успели наполовину съесть.

Так что кто-то ещё ест,

прям полноценно ест, запивает чаем, слушает.

Для них… И они не пытаются быть милыми или быть удобными для этих людей —

им вообще наплевать на них.

И давайте решим,

что кто-то из них, может быть, садится в кадре, кто-то отходит.

- Давайте сейчас распределим. - Да.

Нам повезло с командой,

мы на уровне выбора команды

уже решили большую часть всех вопросов.

Очень часто бывает, то, что пишется в кабинете,

на площадке либо не звучит, либо не попадает в обстоятельства.

Я могу сказать спасибо своим режиссёрам-постановщикам,

что в этот раз они очень бережно подошли к тексту.

Что, если СПИД не только в Элисте,

а он и в Москве, и за Уралом,

а если он везде?

Лучше б они лошадей сюда пригнали, как я просил, вот мы бы сняли.

Они, видишь, опять далеко. Вот видишь, не могут они на холм.

- Пусть он подойдёт сюда вот. - Подожди, не гони. Останови автобус.

Пастух. Вот, помаши. Пастух! Вот, хорошо.

Давай, поехали, поехали, поехали.

Элистинская часть, где всё очень обычно,

всё очень дружелюбно,

где семейственность маленького города в основе, —

и в эту семейственность врывается

неизвестное, неизлечимое, непонятное и неопределённое,

с которым никто не понимает, что делать.

Ты видишь года рождения?

Вот эти дети учатся в вашей школе с нашим пацаном.

В данном случае там про всё.

То есть нельзя сказать, это про страну,

про драму этих людей, про опасность, которая грозит каждому из нас.

То есть он напичкан какими-то важными посланиями к зрителю.

Усилия врачей —

врачей-героев, врачей, которые беспокоятся и за себя, и за других, —

в этот момент становятся

такими признаками человеческого подвига, единения.

- Звони в милицию. - Да-да-да.

Тихо, всё хорошо.

Говорите, я вас слушаю!

Мы снимали в больнице, которую захватывали.

Как раз в этой больнице дети, которые болеют СПИДом.

Мамочки.

Мне бросали камень в стекло — просто говорили: «Бам!»

И они им сказали: «Мы делаем "Бам!" — и вы бежите».

Когда резко кинули камень,

все испугались, и нужно же было и отыграть этот испуг.

Я зашла в угол, чтобы меня не засняли, потому что я смеялась.

Я себе это именно так и представляла,

то есть то, что будет весело.

Реально, им было очень весело, и успокоить их было невозможно.

Я просто начал сильно кричать на них: «В угол, быстро!»

- От окна все, от окна! Забирай детей! - Быстро, быстро!

- Скорее, скорее, скорее! - В угол!

«Ва!» И они так пугались и бежали в угол.

То есть я понимал, что окей, мне нужно их сейчас запугивать.

Начали.

От окна все! Пригнулись! От окна!

Бах, ба-бах! Там, та-дам!

Вот сюда смотрим.

Да, с детьми очень тяжело работать, конечно.

Вот Гиляна, вот вы молодец.

Вот чтобы прямо на это место

в тот момент, когда я говорю: «Бам!»,

чтобы прямо посмотрели, откуда опасность.

Потому что сейчас как будто бы вы только слышите где-то там выстрелы,

как бы просто пугаетесь,

а это очень конкретная опасность, в конкретном месте. Ладно?

Это тут они…

Это тут вот разбитые, вот то, что мы снимали.

Бух! — Летит вообще стекло, сыпется везде вокруг. Да?

Да. Я просто думала, первое оттуда и второе оттуда.

С Настей, которая играла Айсу, мы с ней сразу договариваемся.

Я говорю: «А давай вот так», она говорит: «Давай».

И вот мы как-то… Игра в игре, правда, мы эту игру как-то затевали.

Кирсан тоже помогал.

Когда я лежала, я вот так вот лежала, под одеялом, мне сказали.

Я вот так вот лежала, я ничего не могла сказать толком,

я даже не могла попросить, чтобы мне, ну, воды дали.

Там вот такая камера, которая стоит вот тут, вот тут,

и он сказал: «Не замечай камеру».

Молодец.

Айса, ну ты ничего не бойся,

всё будет хорошо, мы тебя вылечим.

Мне с детьми классно,

мне с детьми комфортно и весело.

Ребёнок — это партнёр, который требует стопроцентного включения.

Я делаю первый дубль, показываю им фокус —

они все: «Вау! Да, классно! У-у-у!»

И такие: «Классно, есть, набрали!»

Женя говорит: «Давай ещё, закрепим»,

я говорю: «Давай».

Я показываю им фокус, и там один засранец говорит:

«А я знаю, ты прячешь это туда! Он спрятал в рукав!»

Фокус не удался.

Подучились бы фокусам.

А вы знаете,

когда у взрослых что-то не получается…

…детям от этого легче.

- Ну что, можем, друзья-операторы? - Дети, блин.

Но на самом деле, у нас были какие-то прекрасные дети,

очень талантливые, очень какие-то понимающие.

Мне очень интересно, что ответит Сергей Трофимов.

Большинство детей… Нет, там всё было хорошо.

Ну, были какие-то совсем маленькие неуправляемые девочки, но это как бы…

Ну как обычно, девочки и мальчики, такие, совсем маленькие.

Но опять же, мы снимали с запасом,

и в монтаже это всё вполне выглядит себе неплохо.

Как вас зовут?

С Пашей какое-то такое ощущение,

что мы были так давно знакомы, внутренне,

то есть в нём сохранился этот абсолютно какой-то юношеский,

где-то детский с юношеским, момент.

В то же время он очень профессионально, тонко видит какие-то вещи,

он очень опытный человек. Мне с ним очень круто работалось.

Я не понимаю, какое это к нам имеет отношение.

Абсолютно никакого.

Но это заставило нас сделать проверку на всём складе,

и вот то, что мы там нашли, уже гораздо интересней.

Немножко с улыбкой получил укольчик.

Начали.

Витаминчики, поддержим ваш иммунитет.

- Это хорошо. - Угу.

Революционные изменения в медицине,

в принципах работы с одноразовыми шприцами,

изменение вообще отношения к теме, по тем временам значительное,

как раз явились следствием этого события.

А так как ВИЧ — это тема,

которая абсолютно понятна в любой точке мира,

она страшным образом объединяющая.

Как и всегда, как у всех, кто занимается нашим делом,

в нашем бизнесе, в нашей индустрии,

речь идёт о том, кто уловит неким шестым чувством

некий дух времени пресловутый

и успеет создать высказывание,

которое несмотря на то, что речь идёт о событиях прошлого,

будет актуально к дню нынешнему.

И, честно говоря, для меня стал сюрпризом тот эффект,

который произвёл сериал,

я не думал, что он будет настолько востребован людьми,

настолько популярен и актуален.

Это даже не столько о лжи. Недонесение информации равно лжи.

Чем быстрее ты всех предупредил, тем меньше людей пострадает.

Это может быть болезнь,

это может быть проблема в работе, проблема в семье —

вот что-то, чего раньше в твоей жизни не было, вызывает у человека страх.

И каждый проживает этот страх по-своему.

Есть, опять же говорю, люди, которые: «Нет, нет, это не я».

Вам также нужно провериться.

Этого не может быть, это какая-то ошибка.

К сожалению, мы провели повторный тест.

Лена, идём.

«Это ты, ты виноват, ты виновата, только не я».

Какая жена?

Мы не спим уже полгода, а теперь она мне говорит,

чтобы я кровь сдал: вдруг СПИД.

Откуда, б…дь?!

Люди, которые становились изгоями,

помимо глобальной несправедливости мира

оттого, что просто они получают эту болезнь, что она существует,

когда от тебя отворачивается общество,

конечно, кто-то может быть способен…

Любой из нас может быть способен на какие-то жёсткие, острые реакции.

Четыре. Семь. Один. Один.

Да.

Будет выстрел!

Группа, будет сейчас выстрел.

Приготовились. Тишина, и начали.

Сюда подошёл. Сюда подошёл!

Стоять!

Пистолет опусти.

Кто заразил мою жену и кто моего сына убил?

Я не знаю.

Про честность,

про умение идти наперекор, выбирать и следовать своему выбору,

про любовь, естественно.

Я вот за любовь отвечаю.

Я тебя люблю.

Давай без презерватива.

И вот в этот момент он заражает её вирусом со стопроцентной летальностью,

от которого нет лекарств,

просто потому что не знает, что это возможно.

Он просто убивает её своей любовью.

И пока все спят, вирус распространяется.

Ну, я считаю, что это сцена, которую должна посмотреть каждая девочка.

Потому что, честно, мы, мои подруги,

многие из моего окружения сталкиваются с ситуациями,

когда парень говорит: «Я тебя люблю, давай без презика», — и вот это вот всё.

И там сцена посвящена как раз вот этому.

И мне кажется, если каждая девочка посмотрит эту сцену

и реально послушает, что говорит персонаж Никиты,

то у неё не останется никаких вопросов к тому, как себя вести в такой ситуации

и почему подобные ситуации — это не ок.

Ну это вообще всё время про страх,

про страх близости,

про секс, про какие-то основные инстинкты.

Сцена с Горбачёвым — это когда мой герой приходит…

Собственно, случайно его вызывают на ковёр к Горбачёву и всем министрам,

где они обсуждают эту историю.

И он понимает, что они абсолютно не осведомлены,

и он решается просто выложить

и вырезать им всю правду-матку в глаза.

Потому что действительно сложно в этот момент было представить себе,

наверное, людям, которые были у власти,

какую-то прореху в их, так скажем, нерушимой обороне.

Заразились из-за тотального несоблюдения

санитарных норм персоналом.

А именно использование многоразовых шприцов,

не стерилизованных должным образом,

привело к тому, что вирус распространился внутри больницы.

Опять же, сам факт использования многоразовых шприцов…

Так, подождите. А случаи в Ростове и в Ставрополе?

Михаил Сергеевич, случаи в Ростове и Ставрополе…

Детей из Элисты часто отправляли в ростовские и ставропольские клиники.

А я не вас спрашиваю, это в вашем ведомстве.

Под вашим руководством допущена вопиющая халатность, просто вопиющая.

Тогда был страх, тогда мы ничего не понимали.

Ужас заключается в том,

что сегодня огромное количество людей до сих пор ничего не понимают,

до сих пор им кажется, что, во-первых, болезнь какая-то неприличная.

Есть какие-то сцены, какие-то линии,

которые гарантированно не оставят зрителя

спокойным, равнодушным,

гарантированно подключат его сердце,

и это очень важно.

Я сделал всё, что мог.

И не знаю, как это произошло.

Клянусь вам, что я сделал всё правильно.

- Мне очень жаль, я соболезную вам. - Не надо сейчас здесь разговаривать.

В сериале у нас некоторые говорят,

что этим заражаются бомжи и проститутки.

У нас нет таких. В принципе.

А вы романтик, да?

И это больше 1,5 миллиона человек.

У нас такая тихая эпидемия в стране, об этом никто не говорит.

Но есть официальная цифра, а есть реальная цифра.

Потому что до сих пор ВИЧ-положительный человек

может жить среди нас и не знать об этом,

потому что у нас нет диагностики,

и ВИЧ-положительный человек, зная, что у него СПИД,

может об этом не говорить, потому что он до сих пор очень боится.

Здесь есть опасная штука,

здесь очень легко скатиться в обвинение тех людей, которые не понимают.

Куда, в общем, и скатывается мой герой,

и от этого его путь затрудняется.

То есть в нём самом примешивается, помимо благородной цели,

ещё некий праведный свой гнев какой-то.

А любой гнев, будь он праведный, будь неправедный, он всё равно гнев,

и всё равно эта злость — она, может быть, подразрушила немножко.

…в нашей стране зафиксированы лишь случаи заражения иностранных граждан,

то сегодня мы знаем как минимум один случай смерти

от ВИЧ в стадии СПИДа среди советских граждан.

Мы попытались проследить контакты этой женщины,

но не смогли определить…

…нулевого пациента.

Собственно, наше прошлое — это…

Ну, зеркало настоящего. Наверное, так это, ну…

Заумные, понимаю, наверное, какие-то формулировки,

но мы всегда там можем найти какие-то ответы

насчёт поведения нынешнего,

как нам вести сегодня в каких-то ситуациях.

И мне кажется, что это как раз, возможно,

было бы неплохо, если бы это повлияло на то,

что люди бы стали этим интересоваться как минимум.

Я думаю, что это тема, на которую никто никогда не снимал

ни кино, ни сериалов в России.

И вот в 1988 году

замолчали начало страшной эпидемии —

и мы про это не говорим.

Кажется, что это просто важно,

на эту тему иметь большой разговор со зрителем.

В целом для нас для всех важно говорить о таких тяжёлых, непростых вещах.

И я благодарен за то,

что мне посчастливилось сняться вот в этой истории,

в этом высказывании.

Если описать опыт, который ты получаешь после просмотра,

он совершенно точно не тёмный,

он не удручающий и не прибивающий к земле —

этот опыт как бы очищающий

и дающий, безусловно, надежду,

дающий, безусловно, веру и ощущение гордости за твоих соотечественников.

Ну, я, конечно, очень рассчитываю,

что зритель будет смотреть эту историю

не как документальный или поучительный фильм,

а как всё-таки художественное произведение,

где есть герои, которым мы все сопереживаем,

за которыми мы идём, хотим узнать, что же дальше,

что с ним будет, как он сможет побороть ту или иную проблему,

как он борется с собой.

Искусство призвано заставлять людей быть лучше,

становиться лучше и задумываться.

Я надеюсь, что мы в данном случае…

Ну, гарантированно заставим людей задуматься.

А если они задумаются об этой проблеме, они гарантированно станут немного лучше.