Original subtitles

Печальный демон, дух изгнания, Летал над грешной землей,

И лучшие дни воспоминания Ледними снились толпой.

Тех дней, когда в жилище света Блистал чистый хирургин,

Когда бегущая комета Улыбкой ласковой привета Любила

поменяться с ним.

Когда сквозь вечные туманы Познания жадный он следил,

Кочующие караваны В пространстве брошенных светил, Когда он

верил и любил Счастливый первенец творения, Не знал ни

злобы, ни сомнения, И не грозил уму его Веков

бесплодных ряд унылый.

И много -много, и всего припомнить не имел он

силы.

Давно отверженный блуждал в пустыне мира без приюта.

Во след за веком век бежал, как за минутою минута

однообразной чередой.

Уничтоженный властвуя землей,

Он сеял зло без наслаждения.

Нигде искусству своему он не встречал сопротивления, и

зло наскучило ему.

И перед ним иной картиной красы живые расцвели.

Роскошные Грузии долины ковром раскинулись вдали.

Счастливый, пышный край земли, толпообразные раины.

Звонко бегущие ручьи по дну из камней разноцветных. И

кущи роз, где соловьи поют красавиц, безответных на сладкий

голос их любви.

Чинар развесистые сени, Густым венчанное плющом.

Пещеры, где палящим днем Таятся робкие олени. И

блеск, и жизнь, и шум листов, Что звучный говор голосов,

Дыхание тысячи растений.

И полдня сладострастный зной.

И ароматную розой всегда увлаженные ночи, И звезды

яркие, как очи, Как взор грузинки молодой.

Но кроме зависти холодной Природы блеск не возбудил В

груди изгнанника бесплодной Ни новых чувств, ни новых сил.

И все, что пред собой он видел, Он презирал и ненавидел.

Высокий дом, широкий двор Седой гудал себе построил.

Трудов и слез он много стоил Рабам послушным с давних пор.

С утра на скат соседних гор От стен его ложатся тени.

С колена рублены ступени, Они от башни угловой ведут к реке.

По ним мелькая, покрыта белой чедрой, Князна Тамара молодая

Карагви ходит за водой.

Всегда безмолвно на долины Глядел с утеса мрачный дом, Но пир большой

нем. Звучит зурна и льются вины, Гудал, сосватал дочь свою, На пир он созвал всю

семью.

Благи зыбкой, слегка играющей порой, Едва ли сравнится с той улыбкой, Как

как молодость живой.

Клянусь полночной луной, Лучом заката и востока, Властитель

персии золотой, И ни единый царь земной Не целовал такого ока.

Горем обрыжущий фонтан, Ни разу жаркую порою Своей жемчужную росою,

Не омывал поддотный стан.

Еще ничья рука земная По милому чулу ублуждая Таких волос не

расцвела. С тех пор, как мир лишился рая,

Клянусь, красавица такая Под солнцем

юга не цвела.

В последний раз она плясала, Увы, за утро ожидала ее, а наследница гудала.

Свободы резвую дитя, судьба печальная рабыня.

Отчизна чуждая поныне и незнакомая семья.

И часто тайное сомнение темнило светлые черты. И были все ее

движения так стройны, полны выражения, так полны

милой простоты, что если в демон, провитая в то время на нее

взглянул, то прежник братьев, вспоминая, он отвернулся и

вздохнул.

И демон видел.

На мгновение неизъяснимое волнение в себе почувствовал он вдруг.

Немой души его пустыню наполнил благодатный звук.

И вновь постигнул он цветыню любви, добра

и красоты.

Он любовался и мечты о прежнем

счастье цепью длинной, как будто за звездой звезда

пред ним катились тогда.

Прикованный незримой силой, он с новой грустью стал знаком.

чувство вдруг заговорило родным когда -то языком, то был ли признак

Он слов коварных искушений найти в уме своем не мог забыть.

Забвение не дал Бог, да и не взял бы он забвение.

Измучив доброго коня, на брачный пир к закату дня

спешил жених нетерпеливый. Он сам, властитель синодала,

ведет богатый караван. Ремнем затянут ловкий стан, оправа сабли и кинжала

блестит на солнце.

За спиной ружье с насечкой врезной. Играет ветер рукавами его чухи. Кругом

вся голуном обложена.

Цветными вышито шелками его седло. Узда с кистями. Под ним ведь мыли конь лихой.

Бесценной масти золотой.

Опасен. Узок путь прибрежный. Уж поздно. На вершине снежный румянец гаснет.

Встал туман.

Прибавил шагу караван.

И вот часовня на дороге.

Тут с давних лет почиет в Боге какой -то князь, теперь святой, убитый

мстительной рукой.

С тех пор на праздник или на битву, куда бы путник не спешил, всегда усердную

молитву он у часовни приносил. И та молитва сберегала от мусульманского

Но презрил удалой жених обычай прадедов своих.

Его коварной мечтою лукавый демон возмущал. Он в мыслях

под ночной тьмою уста невесты целовал. Вдруг впереди мелькнули двое.

И больше выстрел!

Что такое?

При встав на звонких тременах, надвинув на брови попах, отважный князь не молвил

слова. В руке сверкнул турецкий ствол, на гайках щелк.

И как орел он кинулся, и выстрел снова.

И дикий крик, и стон глухой промчались в глубине долины.

Недолго продолчал с собой.

Бежали робкие грузины.

Тихло все.

Тесняясь толпой на трупы всадников, порой верблюды с ужасом глядели.

И глухо в тишине степной их колокольчики звенели.

Разграблен пышный караван, и над телами христиан чертит круги

ночная птица. Не ждет их мирная гробница.

Уж он не правит поводами, задвинув ноги в стремена. И

кровь широкими струями на чепраке его видна.

Скакун лихой, ты, господина, из боя вынес, как стрела.

Но злая пуля осетина

его во мраке догнала.

Недолго жениха младого Невеста взор твой ожидал.

Держал он княжеское слово, На брачный пир он прискакал.

Но никогда уж снова Не сядет на коня лихого.

Не плачь, дитя, не плачь напрасно.

Твоя слеза на труб безгласной живой росой не упадет. Она лишь взор туманит

ясный, ломит и девственный жжет. Он далеко не узнает, не оценит тоски твоей.

Небесный свет теперь ласкает бесплотный взор ее очей. Он слышит

райские напевы.

Что жизни, мелочные сны, стоны, слезы, бедные девы для гостя райской стороны?

Нет, жребий смертного творения, поверь мне, ангел мой земной,

не стоит одного мгновения твоей

печали, дорогой.

На воздушном океане без руля

и без ветрил Тихо плавают в

тумане поры стройные светил

Встреч полей необозримых в небе

ходят без следа

Облаков неуловимы,

Волокнистые стада.

Час разлуки, час свидания, Им ни

радость, ни печаль, Им грядущим нет

желания, И прошедшего...

В день давительный несчастья Ты об них

лишь помяни, Будь земному без

участия И беспечно, как

они.

Лишь только ночь своим покровом Вверхи Кавказа осенит,

Лишь только мир волшебным словом замороженный замолчит, лишь

только ветер над скалой увядший шевелет травою, и птичка, спрятанная

в ней, порхнет во мраке веселей, и под лозою виноградной, раз небес глотая

рано, цветок распустится ночной.

Лишь только месяц золотой Из -за горы тихонько встанет И на тебя

украдкой взглянет.

К тебе я стану прилетать, Гостить я буду до денницы,

И на шелковые ресницы Сны золотые.

Пришли, туманный и немой, красой, блистая, неземной, к ее склонился

изголовью. И взор его с такой любовью так грустно на нее смотрел, как будто он

об ней жалел.

То не был ангел -небожитель ее божественный хранитель, венец из

не украшал его кудрей.

То не был ада -дух ужасный порочный мученик, о нет, он был похож на вечер

ясный. Ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет.

Ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет.

Ставь угрозы.

Свою Тамару не брони. Я плачу.

Видишь эти слезы?

Уже не первые они.

Напрасно женихи толпой сюда спешат из дальних мест.

Немало в Грузии невест.

А мне не быть ничьей женою.

О, не брони, отец, меня. Ты сам заметил. День от дня я вяну жертва злой отравы.

Меня терзает дух лукавый, неотразимый мечтой. Я ги...

Отдай священный обитель, дочь безрассудную свою, там защитит меня

пред ним тоску мою пролью.

На свете нет уж мне веселья, святыни миром осеня,

пусть примет сумрачная келья, как гроб

заранее меня.

И в монастырь уединенный Ее родные отвезли,

И в латиницею смиренной

Грудь молодую облекли.

Перед алтарем при блеске свеч В часы торжественного пения

Знакомая среди моленья Ей часто слышалась речь. Под сводом сумрачного

Знакомый образ иногда скользил Без звука и следа. В тумане легком смяма Сиял он

тихо, как звезда.

Манил и звал он.

Но куда?

В прохладе между двумя холмами таился монастырь святой. Чинары,

топоря и рядами он окружен был. И порой, когда ложилась ночь в

ущелье, сквозь них мелькала в окнах кельи лампада

грешницы младой.

Кругом, среди дерев миндальных,

Где ряд стоит крестов печальных безмолвных стражей и гробниц, спивались

легких птиц. По камням прыгали, шумели ключи студенной

волной, и под нависшей скалой, сливаясь в дружеские ущелья, катились

дальше, меж кустов, покрытых инеем цветов.

Но полна, думаю, преступной, Тамара сердца недоступна Восторгом чистым. При

весь мир одет угрюм и тенью, И все ей в дню приток мученью, И утро луч, и мрак

ночей. Бывало, только ночи зонный Прохлады землю обоймет, И в божественные

на безумью падет И плачет.

И в ночном молчании.

Ее тяжелое рыдание

тревожит путника

вниманием.

И мыслит он, то

горный дух, прикованный в пещере, стонет и

чутки напрягает слух.

измученного гонит.

Тоской и трепетом полна, Тамара часто у окна сидит в раздумье одиноком и смотрит

вдаль прилежным оком. И целый день вздыхая ждет.

И кто -то шепчет, он придет.

Недаром сны ее ласкали, недаром он являлся ей, с глазами полными печали. И

чудной нежностью речей.

Много дней она томится, сама не знаю почему, святым захочет ли молиться.

А сердце молится ему.

Утомлена борьбой всегдашней, склонится ли наложит сна, подушка жжет ей душно

страшно, и вся вскочив дрожит она.

Пылают грудь ее и плечи.

Нет сил дышать, туман в очах.

Объятья жадно ищут встречи.

Лапзанья тают на устах.

Вечерний голый покров воздушный Уж холмы Грузии одел.

Привычки сладостной послушной в обитель демон прилетел.

Но долго -долго он не смел святыню мирного приюта нарушить. И

была минута, когда казался он готов оставить умысел жестокой.

Задумчив,

У стены высокой он бродит.

От его шагов без ветра лифти не трепещет. Он поднял

взор.

Ее окно озарено лампадой блещет. Кого -то ждет она давно.

И вот среди общего молчания Сингура, стройное брецание, и звуки

песен раздались.

И звуки те лились, лились, как слезы, Мерно друг за другом. И эта песня

была нежна, Как будто для земли она Была на

небе сложена.

Не ангел ли с забытым другом Вновь повидаться захотел, Сюда украдку и

о былом ему пропел, Чтобы усладить его мучение?

Тоску любви!

Ее волнение постигнул демон в первый раз.

Он хочет в страхе удалиться.

Его крыло не шевелится.

И чудо! Из померзших глаз слеза тяжелая катится.

Поныне возле кельи той насквозь прожженный виден камень слезою,

жаркою, как пламень.

Нечеловеческой слезой. И входит он, любить готовый, С душой открытый

для добра, И мыслит он, что жизни новой Пришла оживанная пора.

Неясный трепет ожидания, Страх неизвестности немой, Как будто в первое

свидание Спознались с гордой душой, То было злое предвещание.

Он входит, смотрит, перед ним посланник рая,

Херувим.

Хранитель грешницы прекрасной стоит с блестающим челом. И от врага с улыбкой

ясной приосенил ее крылом. И луч божественного света вдруг

ослепил нечистый взор. И вместо сладкого привета раздался тягостный

укор. Дух беспокойный, дух порочный, кто звал тебя во тьме полночной? Твоих

поклонников здесь нет, зло не дышало здесь поныне.

К моей любви, к моей святыне не пролагай преступный след.

Кто звал тебя?

Сказал он грозно.

Оставь ее.

Она моя.

Явился ты, защитник, поздно, и ей, как мне, ты не судья.

На сердце полная гордыни я наложил печать мою. Здесь больше нет

твоей святыни, где я владею.

О, кто ты?

Речь твоя опасна.

Тебя послал не ад или рай.

Чего ты хочешь?

Ты прекрасна. В молве кто ты?

Отвечай. Я?

Тот, которому внимала ты в полуночной тишине?

Чья мысль в душе твоей шептала?

Чью грусть ты смутно отгадала? Чей образ видела во сне?

Я тот, чей взор надежду губит, едва надежда расцветет.

Я тот, кого никто не любит и все живущее клянет.

Я бич рабов моих земных. Я царь познания и

свободы. Я враг небес. Я зло природы.

Видишь, я у ног твоих.

Тебе принес я в умиление молитву, тихую любви, земное первое мучение и слезы

первые мои.

Увы, слушай, и к сожалению, меня добру и небесам ты возвратить могла бы словом.

Твоей любви, святым покровом одетой, я предстал бы там, как новый ангел в свете

новом, а только выслушай, молю, я раб твой,

я тебя люблю.

Лишь только я тебя увидел и тайно вдруг возненавидел бессмертие и власть мою. Я

позавидовал невольно неполной радости земной. Не жить, как ты, мне стало

и страшно, родно жить с тобой в бескровном сердце. Луч нежданный опять

сильней, и грусть на дне старинной раны зашевелилась, как змей. Что без тебя мне

эта вечность, моих владений бесконечность?

пустые, звучные слова.

Обширный храм без божества.

Оставь меня, о дух лукавый! Молчи! Не верю я врагу!

Творец!

Увы, я не могу молиться.

Гибельные отравы мой ум слабеющий объят.

Ты меня погубишь.

Твои слова огонь и яд. Скажи, зачем меня ты любишь?

Зачем, красавица?

Увы, не знаю.

Полон жизни новой. С моей преступной головы я гордо снял венец терновый. Я

былое бросил в прах. Мой рай, мой ад в твоих очах.

Тебя ничтежной страстью, как полюбить не можешь ты, Всем упоением, всей властью,

бессмертной мысли мечты. В душе моей с начала мира твой образ брузок веселён,

Передо мной носился он в пустынях вечного эфира, Да внутри его же мысль

имя сладкое звучало, В одни блаженства мне в раю одной тебя не доставало. О,

если б ты могла понять, какое горькое томление Всю жизнь века!

без разделения и наслаждаться, и страдать.

За зло похвал не ожидать, не за добро вознаграждение.

Жить для себя, скучать с собой, и этой вечной борьбой без душества, без

примирения всегда жалеть и не желать. Все знать,

все чувствовать, все видеть, стараться все. все возненавидеть и все на

свете презирать.

Лишь только Божие проклятие исполнилось, с того же дня

природы жаркие объятия на веках тыли для меня, синела придомой

пространство. Я видел брачное убранство, светил знакомых мне давно.

Они текли в венцах из лата. И что же, прежнего собрата не узнавало ни одно.

Изгнанников себе подобных я звать в отчаяние стал.

Но слов элит и взоров злобных, увы, я сам не узнавал. И в страх я взмахнув,

крылами помчался.

Но куда, зачем, не знаю.

Прежними друзьями я был отвергнут. Как и дем,

мир для меня стал глух и нем.

И я людьми недолго правил, греху недолго их учил.

Все благородное бесславил и все прекрасное хулил.

Недолго.

Пламень чистой веры легко навек я залил в них.

Отстойли трудов моих одни глупцы и долицы веры. И скрылся я в ущелье гор и

бродить, как метеор во мраке полночи глубокой. Что повесть тягостных лишений,

трудов и бед толпы людской перед минутою одной моих непризнанных мучений.

Что люди, что их жизнь и труд они прошли.

Они пройдут.

Надежда есть. Ждет правый суд. Простить он может, хоть осудит. Моя ж печаль.

Бессменно тут.

И ей конца, как мне, не будет.

Зачем мне знать твоей печали? Зачем ты жалуешься мне? Ты согрешил! Против тебя

ли? Нас могут слышать. Мы одни?

А Бог?

На нас не кинет взгляда.

Он сзади!

Небом, не землей. А наказание муки ада.

Так что ж, ты будешь там

со мной.

Кто б ни был ты, мой друг случайный, покой навеки погубя, невольно я с

тайной страдалец слушаю тебя.

Но если речь твоя лукава, но если ты обман, то я... О, пощади!

Какая слава! На что тебе, душа моя?

Уже ли небу я дороже всех незамеченных тобой?

Они, увы, прекрасны тоже, как ветер в детственной ложе не смята смертной

Нет!

Дай мне клятву роковую.

Скажи, ты видишь, я тоскую. Ты видишь женские мечты. Невольно страх в душе

ласкаешь. Но ты все понял. Ты все знаешь. И жалишься, конечно, ты.

Клянись мне. От злых стяжаний отречься ныне. Дай обет.

Ужель ни клятв, ни обещаний.

Ненарушимых больше нет.

Клянусь, я...

первым днем творения.

Клянусь его последним днем.

Клянусь позором преступления и вечной правды торжеством.

Клянусь падению горькой мукой, победы краткой мечтой. Клянусь свиданием с

и вновь грозящей разлукой. Клянусь за небом я и адом, земной святыней и тобой.

Клянусь твоим последним взглядом, твоей первой связой, незлобных уст твоим

дыханием. Волной шелковых кудрей. Клянусь блаженством и страданием,

любовью моей.

Я отрекся от старой мести, Я отрекся от гордых дум.

Отныне я от коварной лести Ничаешь не встревожит ум.

Хочу с небом примириться, Хочу любить, хочу молиться,

Хочу веровать добру.

Слезой раскаяния сотру я на челе тебя достойном следы небесного огня. И мир в

неведении спокойном пусть засветает без меня.

Увереннее, я один отныне тебя постиг и оценил. Избрав тебя моей святыней,

я власть в ног твоих сложил. Твоей любви я жду как дара.

И вечность дам тебе за миг.

В любви, как в злобе, верь, Тамара, я неизменен и велик.

Тебя я, вольный сын Эфира, возьму в надзвездные края, и будешь ты

царицей мира, подруга первая моя.

Без сожаления, без участия смотреть на землю станешь ты, где нет

неистинного счастья.

Ни долговечной красоты.

Нет, не тебе, мои подруги, Узнай, назначено судьбой Увянуть молча

в тесном круге Незримой грубости рабой. О, нет, прекрасное создание, К иному ты

присуждена, Тебя иное ждет страдание, Иных восторгов глубина.

Оставь же прежние желания И жалкий цвет его судьбе.

Пучину гордого познания в ответ открою я тебе.

И для тебя, звезды восточной, сорву венец я золотой.

Возьму с цветов росы полночной. Его усыплю той росой кучом рук

мяного заката. Твой стан, как лента, я вовью.

Дыханием чистым ромата окрестный воздух напою.

Сейчас над дивной игрою твой слух лечит.

Я полечу за облака! Я дам тебе все!

В эре спящая мила Она в гробу своем лежала.

Белее и чище покрывала Болтовный цвет ее чела.

Навек опущены ресницы, Но кто по небу не сказал, Что взгляд под ними лишь

дремал?

И дивный только ожидал или поцелуя, или Деницы.

Но бесполезно луч дневной скользил по ним струей золотой.

Напрасно их в немой печали уста родные целовали.

Нет, смерти вечную печать, ничто не в силах уж сорвать.

Ни разу не был в дни веселья Так разноцветен и богат Тамары

праздничный наряд.

Цветы родимого ущелья Так древний требует

обряд, Над нею льют свой аромат.

И сжаты мёртвою рукою

как бы прощаются с землею.

И ничего в ее лице не намекало о конце в пылу страстей

упоения.

И были

Все ее черты исполнены той красоты, как мрамор. Чуждые

выражения, лишенные чувства и ума, таинственной, как

смерть сама.

Улыбка странная застыла, мелькнувши по ее устам.

О многом грустном говорила она внимательным глазам.

В ней было хладное презрение души, готовой отсвести

последние мысли выражения

земле, беззвучное прости.

Напрасный отблеск жизни прежней, она была еще мертвей,

еще для сердца безнадежней.

навек угаснувших очей.

Толпой соседи и родные уж собрались в печальный путь.

Терзая локоны седые, безмолвно поражая грудь, в последний раз гудал

садиться на белогривого коня, и поезд тронулся.

Три дня, три ночи путь их будет длиться.

Меж старых дедовских костей приют покойный

вырыт ей.

И превратилась в кладбище, Скала родная облакам, Как будто

ближе к небесам Теплей посмертное жилище, Как будто дальше от людей

Последний сон не возмутится, Напрасно мертвым не приснится

Ни грусть, ни радость прошлых дней.

В пространстве синего эфира один из ангелов святых Летел на

крыльях золотых, и душу грешную от мира он нес в объятиях своих.

И страстной речи упования ее сомненье разгонял.

И след проступка и страдания с нее слезами он смывал, и сдалека уж звуки

рая к ним донесли. Она моя!

Пред нею снова он стоял.

Но, Боже, кто бы его узнал, каким смотрел он злобным взглядом,

как полон был смертельным ядом вражды, не знающий конца.

и веяло могильным хладом от неподвижного лица.

Исчезни, мрачный дух сомнения.

Довольно ты торжествовал, но час суда теперь настал, и благо, божие решения.

Дни испытания прошли.

С одеждой бренной земли, оковы зла с нее не спали, узнай.

Давно ее мы ждали.

Ее душа была из тех, которых жизнь одно мгновение невыносимого мучения,

недосягаемых у тех.

Творец из лучшего эфира соткал живые струи их.

Они не созданы для мира. И мир был создан не для них.

Ценой жестоко искупила она сомнения свои.

Она страдала.

И любила, и рай открылся для любви.

И ангел строгими очами на искусителя

взглянул и радостно взмахнув крылами

в сияние неба потонул.

Проклял демон побежденный Мечты безумные свои.

И вновь остался он надменный, Один, как прежде

во вселенной, Без упования и любви.

На склоне каменной горы над Кайшаурской долиной еще стоят до сей

поры зубцы развалины старинной.

Рассказов страшных для детей о них еще предание полны.

Как призрак памятник безмолвный, свидетель тех волшебных

дней.

Но грустен замок.

Отслуживший года во очередь свою, Как бедный старец,

переживший Друзей и милую семью.

Все дико, нет нигде следов минувших лет,

Рукавиков прилежно долго их сметало И не

напомнит ничего о славном имени Гудала.

О милой дочери его.

Но церковь на крутой вершине, Где взяты кости их землей,

Хранима властью святой, Видна меж туч еще поныне.

Услыша вести в отдалении О чудном храме в той стране, С

востока облака одни.

Спешат толпой на поклонение.

Но над семьей могильных блик Давно никто уж

не грустит.

Скала угрюмого Казбека Добычу жадно сторожит,

И вечный ропот человека Их вечный мир не возмутит.