Original subtitles

Downloaded from YTS.MX

Official YIFY movies site: YTS.MX

Абсурдно полагать,

что другим твоя история будет так же интересна, как тебе.

Написание мемуаров – самосозерцание абсолютно иного уровня.

Но вот.

Сегодня я хочу зачитать отрывки из «Surrender»,

моей книги, которую я сам написал.

Далее следует драматическое вступление. Оно могло стать драматической концовкой.

Видите ли...

...я родился с эксцентрической гипертрофией сердца.

В одной из камер моего сердца, где у большинства три дверцы, у меня две.

Две хлопающие дверцы, которые в Рождество 2016 года слетели с петель.

Аорта – главная артерия организма, жизненно важная.

В моей аорте после многолетнего стресса появился пузырек.

Пузырек, который готов был лопнуть,

что отправило бы меня в мир иной быстрее, чем я успел бы попрощаться с этим.

И вот я здесь,

в больнице «Маунт-Синай» города Нью-Йорка.

Смотрю на себя, лежащего на столе из нержавеющей стали.

Горячая кровь бурлит, льется, пачкая всё вокруг.

Именно это и делает кровь, когда не поддерживает в вас жизнь.

Кровь и воздух. Кровь и внутренности.

Сейчас нужны кровь и мозг.

Мозг и руки хирурга, стоящего надо мной.

Он забирается на мою грудь,

орудуя своим скальпелем, объединив силу науки и ремесло мясника.

«А ваш муж – настоящий борец.

Мы зашивали его усиленной нитью.

Объем его легких составляет 130% от нормы для его возраста».

Воздух – это силы.

Воздух – это уверенность в выполнении трудных задач.

Воздух – это не воля для покорения Эвереста,

но способность одолеть подъем.

И вот я впервые оказался без него.

Без дыхания.

Имена, которые мы даем Богу. Они – дыхание.

Иегова. Аллах. Иешуа.

Я без воздуха, и я в ужасе.

Потому что впервые

я тянусь к Иешуа,

а Иешуа там нет.

Это исключительный опыт – просить тишину спасти тебя.

Открыться тебе.

Узнать, есть ли лицо у этой тишины.

Но в этот момент Господь, кажется, исчез.

Где я?

Без воздуха.

Без молитвы.

Без арии.

Как я попал сюда?

- [звучит «Vertigo»] - Нью-Йорк!

На пересечении 74-й и Бродвея пусть «Бикон» озарит наш путь.

Ола!

Ола!

Спасибо. Я всё еще делаю вид, что это турне в поддержку книги.

О да.

- Ола. - Ола!

Добро пожаловать на мое шоу одного из четырех.

И хочу сказать, что встречаться тут с вами без моих товарищей по группе

кажется чем-то плохим.

Многие из вас знают: когда U2 едут в турне,

речь может идти о негабаритных реквизитах.

Гигантская клешня, космические станции, зеркальные шары в виде лимонов.

Сегодня у меня стол и стулья.

И ансамбль Джекнайфа Ли...

МУЗЫКА – ДЖЕКНАЙФ ЛИ

...с Кейт Эллис на виолончели и необычайности...

КЕЙТ ЭЛЛИС – ВИОЛОНЧЕЛЬ

...и Джеммой Доэрти – на арфе и чудесном вокале.

ДЖЕММА ДОЭРТИ – АРФА

Оказывается, самое невероятное в моей жизни –

это люди, с которыми я поддерживаю отношения.

С большинством из них я встретился в одну и ту же неделю.

Я начал жизнь с моей женой Эли,

и в ту же неделю я пришел в U2.

Да, точно. Прошу прощения.

За одну неделю в старшей школе моя жизнь устаканилась.

- Вроде как. - [звучит «City of Blinding Lights»]

У Элисон Патриции Стюарт была вера. Что еще абсурднее: вера в меня.

Эта 15-летняя девушка не только страдала из-за моих демонических мечтаний,

но и подбадривала своего парня, когда он говорил всем, кто готов слушать,

что его группа прославится, а сам чувствовал себя подавленным.

Неправдоподобная история малорослой рок-звезды.

BONO: ИСТОРИЯ ПРИМИРЕНИЯ

Тогда я мечтал об этом будущем.

Красота.

А последнее время я мечтаю о прошлом.

О прошлом, которое может избавить меня от настоящего.

Я вижу, как мать бранит меня.

«Вечно устраиваешь театр».

Но именно этого я хочу от жизни.

И тут па закатывает глаза.

Мой па был католиком.

Католиком, любившим элементы протестантизма, такие, как моя мать.

Когда они поженились, его родня не пришла на свадьбу.

Ирландия в те дни была безжалостна,

но Боба не особо заботило мнение окружающих.

ОПЕРА БОБА ХЬЮСОНА

Мой отец был тенором. Очень-очень хорошим.

Своим пением он касался душ людей.

А для этого нужно, чтобы сначала музыка коснулась твоей души.

Я вижу, как мой отец стоит в гостиной дома номер 10 на Седарвуд-роуд

перед магнитофоном, держа в руках две вязальные спицы моей матери.

Он дирижирует композициями Бетховена, Моцарта, Верди.

Сейчас он слушает «Травиату».

[звучит «Libiamo ne'lieti calici»]

На сцене театра «Сан-Карло», Сорренто.

Он не совсем понимает сюжет,

но чувствует его.

Конфликт отца и сына, возвращение отверженных влюбленных.

Он чувствует несправедливость человеческого сердца.

Музыка повергает его в печаль.

Большую часть жизни

я буду пытаться понять, что за опера звучит в голове моего отца.

Он мало что замечает вокруг,

меньше всего – меня десятилетнего, который неотрывно смотрит на него.

Если хотите, чтобы ваш ребенок вырос поющим позером, собирающим стадионы,

есть два пути.

Можете сказать ему, что он одаренный, что миру нужно услышать его голос.

Это итальянский метод.

Или можете полностью его игнорировать.

Это ирландский метод. В моём случае он оказался куда более эффективным.

Я жаждал внимания отца.

Я хотел, чтобы он думал, что во мне тоже есть музыка.

Он не слышал меня,

так что я пел всё громче и громче.

Вообще, можно сказать, что я пропел свой путь сюда, на эту сцену.

Спасибо, па.

У моего отца были причины погрузиться в свой мир.

Для следующего эпизода нам понадобится арфа.

Это трагичная часть.

Моя мать Айрис умерла, когда мне было 14.

Последний раз я видел ее живой на похоронах ее отца.

Да, звучит слишком по-ирландски,

но такова моя история. Никуда не деться.

Когда гроб моего деда опускали в землю,

моя мать упала.

Я стоял и смотрел, как мои отец и старший брат несли ее к машине.

Ее увезли в больницу, где она умерла от разрыва аневризмы.

Так бывает.

Я ощущал свою бесполезность и молился.

Реакцией моего отца на эту трагедию стало молчание, больше он не упоминал ее.

После смерти Айрис в нашем доме номер десять начинается своя опера.

Я заперт в доме,

где трое мужчин живут в ненависти и меланхолии.

В доме, где не произносят имя нашего горя.

Айрис.

Мою мать зовут Айрис.

Дом превратился в реку молчания, где я мог утонуть,

если бы мой старший брат Норман не бросил мне спасательный круг.

Он дал мне гитару, свою гитару.

Щит. Оружие. Наперсник.

Новый голос для молитвы. Музыка.

[звучит «Glad to See You Go»]

УХОДИ

Я прыгаю по гостиной

под звуки альбома The Ramones «Leave Home».

Такие простые песни, но так точно передают мое отношение к жизни.

Столь простые песни, что даже я... смог бы написать такую.

Десятое мая 1978 года. Сегодня мне исполняется 18 лет.

Торты у нас не приняты.

Вместо этого па хочет поговорить о том, чтобы я нашел работу.

Работу.

Я знаю, что если бы я мог заняться любимым делом,

то мне не пришлось бы работать ни дня.

Но для этого нужно быть виртуозом в чём-то,

а это не про меня. У меня нет талантов.

Я достаточно умен, чтобы понимать, что я недостаточно умен.

The Ramones достаточно умны, чтобы казаться глупыми.

Может, мне надо больше их слушать.

В этот день я напишу свою первую настоящую песню в стиле рок-н-ролл.

Она станет первым синглом U2 и спасет мою жизнь.

Она называется «Out of Control».

[звучит «Out of Control»]

Эй... а у меня получается.

«Барабанщик ищет музыкантов, чтобы создать группу».

Позвольте представить вам Ларри Маллена – младшего.

Среди прочих людей Ларри Маллен сразу бросается в глаза.

Ведь он стильный, привлекательный представитель своего вида.

Также этому способствует его невероятная настороженность,

если он видит вас в той же комнате.

В плохой день он вообще может усомниться в ваших причинах быть где-либо.

Но если уж Ларри кого-то любит, то любит всецело.

И я благодарен, что стал одним из получателей этой любви.

А теперь – Дэвид Эванс.

Иногда данное при рождении имя не становится вашим настоящим именем, да?

Дэвид Эванс всегда был Edge. Всегда Edge.

В 1976 году ему было 15, на год меньше, чем мне.

Он стоял, прислонившись к стене средней школы «Маунт-темпл»,

наигрывал что-то мудреное на гитаре.

Он был одноклассником Элисон Стюарт, моей будущей жены.

Поговаривали, они были самыми умными на потоке,

что он положил на нее глаз, и что, возможно, они гуляли.

Тогда я сразу решил приглядеться к этому гениальному гитаристу.

А теперь позвольте представить вам Адама Клейтона...

...искреннего приверженца рок-н-ролла.

Лишь одна заповедь: четыре струны лучше шести.

У него был стиль, характер, амбиции...

Единственная проблема – он не умел играть.

Что проблемой-то и не было, ведь я не умел петь.

[звучит «Stories for Boys»]

U2 репетировали в маленьком домике,

который выходил на кладбище в северном графстве Дублин.

Кладбище, где была похоронена моя мать. Мы называли его Желтым домом.

Сегодня, уже не в первый раз, я кричу на своих товарищей по группе.

Забудьте про религиозную войну в Ирландии. Нет, нет.

В этот день, зимой 1978 года,

самым наболевшим вопросом, с которым столкнулось человечество,

стало то, что в этой группе недостаточно хорошие музыканты.

Как будто я был хорошим.

Я пытаюсь объяснить им, как мне нравится

новая песня Public Image Ltd.

Я, как могу, объясняю, что хорошую песню

можно написать на двух струнах и двух аккордах.

Я пытаюсь добиться от Edge звука электродрели, сверлящей мозг,

будто пила сверлит обломки прошлого.

Edge не выносит бранных слов.

Вообще, Edge теряет терпение, а я злюсь еще больше.

Я так распаляюсь, что снимаю с его шеи ремень гитары Gibson Explorer,

накидываю на свою шею

и начинаю извлекать из нее опасно пищащий звук.

«Давай, давай, – говорит Edge. – Продолжай. У тебя почти получилось».

Тебе нравится?

«Не уверен, что нравится, но звучит так, будто стоматолог сверлит мозг.

Дай мне гитару. Попробую улучшить звучание».

И в этот момент борьбы эго и его отсутствия

рождается песня.

Песня, которая будет называться «I Will Follow».

Если уходишь, уходи. Уходи, уходи.

Такой ритмичный хук. Как педаль «квакушка».

Уходи, уходи. Я пойду за тобой.

Edge превращает мой граффити

в какую-то «Мадонну с младенцем» Рафаэля.

А Ларри и Адам добавляют картине красок.

Вот так.

Давайте найдем то, что можем делать мы и никто больше.

Адам, ты сможешь!

Мы справимся!

Edge, у нас получится!

Адам, Ларри, если уходите, уходите!

Если уходите, уходите!

[звучит «I Will Follow»]

На барабанах – Ларри Маллен!

На басах – Адам Клейтон, Edge!

«I Will Follow»!

Вот блин. Прошу прощения, Edge, Ларри, Адам.

Каким же круглым дураком я был.

Но я над этим работаю.

Правда в том, что вы...

...вы просто потрясающие.

Но во время репетиций никто, включая меня, не думал о том,

что Айрис Хьюсон покоится...

...менее чем в ста метрах от места, где мы играли.

За всё то время, что мы репетировали в Желтом доме,

я ни разу не подумал о ней.

Ни разу не навестил ее могилу.

Она не просто умерла.

Это было хуже.

Мы сделали вид, что ее не было. Но Айрис этого не позволила.

Нет, в музыке – нет.

[звучит «Iris (Hold Me Close)»]

Айрис стоит в коридоре.

Она говорит, я всё смогу.

АЙРИС ПРОСЫПАЕТСЯ ОТ МОИХ КОШМАРОВ

Не бойся мира,

его там нет.

Айрис играет на берегу.

Она хоронит мальчика

в песке.

Айрис говорит, я сведу ее...

...в могилу.

Чёрт, но это был не я.

Позвольте рассказать вам кое-что о геометрии

и географии ирландского ума.

Ирландский ум лучше рассматривать по аналогии с ирландским пабом.

Ты идешь туда, чтобы забыться, но в итоге тебя охватывают воспоминания,

жареная картошка с солью и уксусом

и темное пиво.

Паб «У Финнегана» не просто мой любимый паб,

это своего рода страна со своими законами и обычаями.

Это владения Дэна Финнегана и его сыновей.

Это конституционная монархия, где Дэн – глава государства,

а его сыновья возглавляют правительство.

Там есть кодекс чести, строгость, почитание традиций.

Что уж там, там уважают оперу

и людей, которые умеют носить твидовый костюм,

как мой отец Боб.

В стране «У Финнегана»... Как мой отец Боб.

В стране «У Финнегана» есть небольшое итальянское консульство,

«Гостиная Сорренто»...

«ГОСТИНАЯ СОРРЕНТО»

...где по воскресеньям я выпиваю с отцом.

Я заказываю пинту.

Он, католик, заказывает протестантский виски.

Уже едва уловимый сигнал. Брендан Роберт Хьюсон был сам себе хозяин.

И он умел начать разговор.

«Что-нибудь странное или удивительное?»

Под странным или удивительным

он не имел в виду интерес к бурной жизни исполнителя рок-н-ролла.

В основном мы сидели молча.

Я пытаюсь его впечатлить.

Мне звонил Лучано Паваротти. Как тебе такое?

Считаешь это странным или удивительным?

«Удивительно? Это очевидно.

Странно? Да. Зачем великому тенору звонить тебе? Без обид».

Ничего. Вообще-то, ему нужна песня.

«Он ошибся номером?»

Нет. Он хочет, чтобы я

с помощью Edge написал для него песню. Да.

Не Гилберт и Салливан, не Роджерс и Хаммерстайн.

Я, Б-О-Н-О, Пол.

«Ты? Баритон, считающий себя тенором?»

Я.

Паваротти хочет, чтобы я написал для него песню. Ну и кто теперь чертов дурак?

«Он».

РАЗВЕ НЕЛЬЗЯ МЕНЯТЬ МИР И ВЕСЕЛИТЬСЯ?

Средняя школа «Маунт-темпл» была внеконфессиональным

экспериментом совместного обучения.

В стране, близкой к межконфессиональной гражданской войне,

в одном классе у нас были католики и протестанты.

Нас поощряли быть собой,

быть креативными, носить свою одежду.

И... там были девочки,

которые тоже носили свою одежду.

Как ни странно, среди этой свободы от религии мы оказались

вплотную к религии.

Мы сблизились с группой христианских радикалов под названием «Шалом».

Они считали, что все традиционные церкви не только отошли от Иисуса,

но пошли против Него.

Когда U2 начали набирать популярность,

наши христианские братья первого века стали называть нашу музыку фривольной

и ведущей к самообольщению.

Другими словами, веселой.

Мы задали вопрос: «А нельзя менять мир и веселиться при этом?»

«Нет. Вы должны выбрать между этим миром и грядущим».

В итоге для нас это стало слишком, особенно для Edge.

Он не мог жить, разрываясь между тем, чтобы быть последователем Христа

и апостолом Джоуи Рамона.

В конечном итоге он решил оставить группу.

Меня тоже раздирали сомнения.

Мне было неинтересно пребывание в U2 без Edge.

Ларри сопереживал нам обоим.

А Адам – нет.

Один альбом – и всё, как Sex Pistols.

Оставалось лишь сказать менеджеру.

Я вам рассказывал про Пола Макгиннесса?

Пол Макгиннесс был Уинстоном Черчиллем рок-н-ролла.

Ради U2 он развязал войну. Он только что свозил нас в мировое турне,

так что нам очень не хотелось говорить ему,

что мы распускаем группу, убиваем его детище, достигшее половой зрелости.

Но он нас выслушал.

Повисла пауза,

он всплеснул руками, шлепнул по лицу. Себя.

А потом выдал:

«Я так понял, что вы говорили с Богом?

Что ж... Может, когда вы в следующий раз позвоните Богу,

спросите у него, или у нее,

ничего, если ваш земной представитель, то бишь я,

нарушит законный контракт.

Думаете, Бог хочет, чтобы вы нарушили контракт? Вот мой вопрос.

Контракт, который я подписал от вашего лица, чтобы отправиться в турне.

Что это за Бог такой?»

Пол Макгиннесс за словом в карман не лез.

Мы не единожды дискутировали о Божьей воле.

Турне продолжилось.

И я был так счастлив,

что убедил мою 21-летнюю девушку выйти за меня.

Невероятно, но она согласилась.

Edge тоже повеселился,

но он был не до конца уверен, что хочет

и дальше иметь дело с самовлюбленными эгоистами.

Я спросил его, не сделает ли он исключение для меня?

Пытаясь найти выход,

Edge начал набрасывать песню.

Ну, не просто песню, а карту. Путь для U2 в этом мире.

В «Sunday, Bloody Sunday» религиозное искусство встречается с The Clash.

Но целью этой песни было противопоставить изначальную Пасху

убийству 14 безоружных протестующих в городе Дерри.

Edge был в своей квартире в Дублине,

а я с невестой был на Ямайке, где писал слова для этих новых песен,

объясняя Эли, почему альбом, написанный в медовый месяц, называется «War».

[звучит «Sunday, Bloody Sunday»]

Интересный факт об исполнителях:

в поисках правды мы способны исказить ее сильнее остальных.

За вас.

Шоу-бизнес.

А в «Гостиной Сорренто» па по своему обыкновению начинает разговор.

«ГОСТИНАЯ СОРРЕНТО» (ОПЯТЬ)

«Что-нибудь странное или удивительное?»

Всё странное и удивительное.

«О, вот ты где. Я сегодня приехал сюда на такси.

Водитель увидел, куда я еду,

и спросил, знаю ли я Боно.

Я сказал: "Нет. А вы?"»

«Конечно, мы тут все знаем Боно. А то. За ним охотится Паваротти».

«За ним охотится Паваротти.

Никогда о нём не слышал. Папарацци, да?»

Забавно.

Сам великий «Папарацци» как раз снова мне звонил.

На этот раз он хочет, чтобы мы выступили с ним в его родном городе Модене,

чтобы собрать деньги для беженцев, пострадавших от войны в Боснии.

Как тут откажешься?

«Хоть раз уже сделай то, что тебе говорят».

Я хочу сделать то, что говорят. Но группа также говорит мне перестать отвлекаться,

чтобы мы закончили альбом U2,

а не песни для Паваротти.

Позвольте объяснить кое-что про нашу группу,

чего не понимает даже мой па.

Бытует мнение, что я лидер U2. Если бы.

Я внес предложение, чтобы в U2 была настоящая демократия.

Так что теперь я в группе с тремя другими людьми,

каждый из которых считает себя лидером U2.

Поэтому мое желание сделать что-то не означает, что они хотят того же.

Короче, я рассказываю об этом па.

И, па, вся группа была в студии на набережной Ганновера,

когда зазвонил телефон.

«Боно, Боно. Как ты?

Устал находиться на вершине?

Ты спустился с вершины со скрижалями рок-н-ролла?»

Новый альбом. Да, мы запаздываем, как обычно.

«Ты говорил, и поэтому я приехал помочь, дорогой Боно».

Что? Вы в Дублине?

«Я сейчас как раз прохожу ирландскую таможню.

Я им сказал, что мне нечего декларировать,

кроме моей любви к Боно, Edge, Джеймсу и Ларри.

На данный момент моя единственная цель –

услужить этим великим людям».

О, маэстро, они великие люди,

и это большая честь, но момент неподходящий.

«Я им не нравлюсь?»

Хуже. Им плевать. Я о том, что это дети панк-рока.

Они заподозрят, что вы приехали,

чтобы убедить их поехать в Модену.

«Как жаль.

Я приехал, лишь чтобы преклонить колени и выразить приязнь,

а вы сомневаетесь в моей мотивации».

Нет, нет, маэстро. Всё не так.

«Перфетто. Я еду».

Чёрт. Чёрт.

Я иду к Edge, Адаму и Ларри.

Я говорю: «Слушайте, он величайший певец в истории мира.

Это большая честь, что он приедет к нам через полчаса».

«Через полчаса? Может, он едет к тебе, – говорит Ларри. –

Но не к нам».

«Тут что-то нечисто, – говорит Адам. –

Вероятно, он приедет с фотографом. Нас не заставят силой».

Что будете делать? Прятаться? «Нет, не будем», – говорит Edge.

«Вообще-то, – говорят Адам и Ларри в унисон, –

именно это мы и сделаем. Мы спрячемся».

Что?

После чего двое взрослых мужчин прячутся от Лучано Паваротти.

Звонок...

И вот он. О боже.

Величайший певец в мировой истории...

Со съемочной группой.

Семь или восемь радостных итальянцев. Один из них плачет.

«Боно, Боно. Edge, Edge. Боно, Edge.

Где Джеймс и Ларри?

Это мои друзья с канала Rai Uno. У них есть спутниковая тарелка,

если мы вдруг решим объявить о концерте в Модене.

Пока все мы тут вместе».

«В каком уголке вселенной

великий Паваротти стучит в вашу дверь,

а вы его не впускаете? Чёрт, неужели мир сошел с ума?»

Па, в моём уголке вселенной мы его, конечно, впустили.

В уголке Edge – тоже.

Вообще-то, мы уезжаем давать концерты с «Паваротти и друзьями»,

чтобы поддержать работу War Child в Модене.

Да.

Адам и Ларри с нами не поедут,

но, может, ты захочешь?

«Правда?

Ладно,

полагаю, тебе нужен хоть один хороший тенор».

А потом...

Величайший голос в мировой истории.

Но чудом в Модене

стало преображение Брендана Роберта Хьюсона, моего отца, ирландского католика.

Преобразил его не Лучано Паваротти,

а женщина, идущая с ним под руку, Диана, принцесса Уэльская.

Для тех, кто не знает, скажу: родные Edge были валлийцами.

Поэтому они были счастливы познакомиться с принцессой Уэльской.

Edge подбил меня спросить па. Что я и сделал.

Па, ты не хотел бы встретиться с леди Ди?

Эвансы интересуются.

«Что? С чего мне хотеть встречаться с членом британской королевской семьи?

Это всё равно что предложить познакомиться с победителем лотереи».

Ясно. Я понял. Я просто спросил.

А дальше было то, что и выдумать сложно.

Па сидит в нашем трейлере,

отказываясь есть экзотические итальянские деликатесы Паваротти,

названия которых мы не можем выговорить.

А когда он оборачивается...

...видит ее.

На каблуках она ростом почти 180 сантиметров,

будто изваяние из слоновой кости.

Диана подошла к па словно в замедленной съемке.

«Как поживаете?»

Па растаял.

Шок от личной встречи с членом королевской семьи

быстро превратился в подростковую влюбленность.

«Чудесно. Спасибо, что спросили.

Очень рад знакомству».

Восемьсот лет угнетений исчезли за восемь секунд.

Если вы когда-либо задумывались о пользе королевской семьи,

а многие ирландцы задумывались,

я бы указал на этот инцидент.

Восемь веков угнетений, одна принцесса – и мы квиты. Да.

(ИРЛАНДСКАЯ) ГОРДОСТЬ

Когда мы приезжаем домой,

па всё еще говорит о принцессе Диане.

Но он меняет частоту.

«Должен сказать, она участвует в благотворительности,

но переживать надо не о благотворительности.

А о справедливости, верно?

Благотворительность не понадобилась бы, если бы мир был справедливым».

Сын начал приобретать смысл в глазах отца?

«Я бы так не сказал,

но я слышал по радио твою песню "Pride"

и, возможно, ощутил гордость».

Что ж, знаешь, благодаря этой песне нас пригласили на фестиваль Live Aid.

Когда Боб Гелдоф услышал ее, он простил мне мою прическу маллет.

Когда U2 вышли на сцену Live Aid,

мы увидели перед собой море белых флагов,

даже тогда реющих на ветру.

И ощутили добрый настрой, охвативший зрителей.

Казалось, наши панковские молитвы наконец были услышаны.

Понимаете?

Молитвы о мире.

Ведь быть голодным – значить воевать с собой.

Воевать с землей, по которой ходишь.

Да.

[звучит «Pride (In the Name of Love)»]

О да!

Стадион «Уэмбли», Лондон.

Мысль разносится по всему миру.

А если бы мы были миром?

Если бы мы могли накормить мир?

Что еще?

Что еще можно сделать во имя любви? Что еще?

Я всё еще задаю себе этот вопрос

и всё еще хочу узнать ответ.

Live Aid и все его ответвления собрали 250 миллионов долларов.

Но африканские страны выплачивали эту сумму

вам и мне каждую неделю –

за старые кредиты, которые мы повесили на них во время холодной войны.

«Каждую чертову неделю», – как сказал бы Боб Гелдоф.

Я извлек из этого важный урок.

Несправедливость часто маскируется под неудачу.

Будучи вокалистом U2,

я понял, что если U2

будут писать культовые песни на важные темы,

то мне нужен мозг побольше.

Перепрошивка...

Вместо возвращения в школу. Смеяться необязательно, конечно.

Ничего.

Я поехал в Африку с супругой.

Мы с Эли работали в приюте

в Аджебаре, Южное Уолло, Эфиопия.

На дворе осень 1985 года.

Эти деревенские жители пытаются выжить без еды и воды.

Их мир восстал против них.

Земля, на которой они ищут пропитание, отвергла их.

Цегайе: «Я источник, я Нил,

я африканец, я начало!

Я песня, я пение,

я Эфиопия, которая в мольбе тянет руку к Господу.

О Нил, ты красноречие, которое звонит в колокол Эфиопии,

но тщетно – мир оглох!»

Ведь в этой земле сокрыты великие богатства.

ЦЕГАЙЕ ГАБРЕ-МЕДХИН

Но страшный голод внес смуту в этот чудесный народ.

Та же страна собирается исправить наши крошечные жизни.

Мы никогда не будем прежними и не захотим быть.

В этом засушливом месте

мы учимся у природы и народа, который никогда не забудем.

«Нищета – это не естественное состояние.

Это дело рук человеческих. И преодолеть его могут лишь поступки мужчин и женщин».

Скорее женщин, которые лучше понимают,

что место, где ты живешь, не должно решать, жить ли тебе.

Мы правы?

[звучит «Where the Streets Have No Name»]

Возвращение из Эфиопии тяжело далось нам с Эли.

Значительная часть нас всё еще там.

После альбома «The Joshua Tree»

U2 стали набирать популярность.

Стали массовой культурой.

Нужно было понять: стыдиться этого или нет.

Слава – это валюта,

и мы хотели использовать то, что вы даете нам, на нечто большее,

чем поход в дорогой ресторан.

Которым, кстати говоря, пренебрегать не надо.

Я объединился с новыми группами.

Кампания Drop the Debt, RED, организация the ONE Campaign, сражающиеся с нищетой.

Серьезно, у the ONE Campaign была лишь одна мысль:

необязательно соглашаться с кем-то во всём,

если то единственное, в чём вы согласны, достаточно важно.

Это привело к встрече с людьми, в чьих руках были средства бедняков мира.

Есть такие люди.

Их называют «правительство». МВФ, Всемирный банк.

Возможно, настал момент сломать четвертую стену.

Правда?

И задать непростые вопросы о моей мотивации.

Так, это ошибка в телесуфлере. Поставьте на паузу.

Пытаюсь ли я искупить чувство вины за такой роскошный образ жизни?

Да, я живу на широкую ногу.

Я звезда рок-н-ролла, у которой всего с лихвой: денег, внимания, наград, еды.

Я лицемер? Да.

Но не в этой сфере.

Во многих других.

Но я скажу: у лицемеров плохая репутация.

А ведь лицемеры хотя бы иногда поступают правильно.

Но в итоге...

...какая разница?

Кому какое дело? Мотив неважен.

Важен результат. Важны жизни.

Важен человеческий потенциал. Важна справедливость.

Благотворительность не понадобилась бы, будь мир справедливым, как говорит па.

Но это не так, так что выписывайте чек.

[звучит «Desire»]

Правда?

Что ж, ребята сменят камеры,

а я выпью чего-нибудь крепкого и...

И мы вернемся.

Четыре объектива,

- в кадре герой. - Да.

ИСПОВЕДЬ

Да. Красота. Ты встанешь там.

- С радостью. - И мы будем подсказывать.

Акцент на уровне глаз.

Чудесно. Ближе не надо, да?

Вряд ли.

Это будет трудновато в небольшом пространстве.

Повернись, приятель.

Да. Так отлично. Он интуитивно знает, что делать, да?

Третий акт.

Так, хорошо.

Исповедь.

Всё это спасение мира –

на самом ли деле это служение, долг, праведный гнев?

Или это просто детское желание быть в центре событий?

В центре внимания.

И тут напрашивается вопрос:

можно ли иметь ребенка и оставаться ребенком?

Пора вырасти.

Нельзя всё запороть.

Страсть и добродетель –

это целый танец.

И никто не исполняет его лучше моей супруги.

«Desire» возглавила чарты.

Не знаю, есть ли связь, но мы так радовались.

У нас родился первенец.

Я был сбит с толку.

Не знал, пойму ли я, как быть отцом.

Не знал, смогу ли я быть отцом.

Ведь сын из меня был не очень хороший.

В самом начале я сказал, что у Элисон Стюарт была вера.

Эта женщина участвовала в написании истории, которую вы слушаете.

Когда мы с Эли поженились,

мы покинули родительские дома.

Вот как молоды мы были.

Мы переехали в старую башню на ирландском побережье –

в маяк.

Эли открывала свою душу,

но только если вы приходили в ее крепость без оружия.

Тогда у вас появлялся маленький шанс

пробиться сквозь ее практически несокрушимую защиту.

Единственный путь через разводной мост.

Мы были в браке меньше двух лет,

и я заметил, что моя жена стала подолгу

погружаться в необъятное молчание, которое хранила внутри.

Она говорила, что, даже когда я дома, я не дома.

Наши еженедельные прогулки по набережной были окрашены грустью,

пока волны пытались определиться: уйти им или остаться.

Уйти или остаться.

[звучит «With Or Without You»]

В желании добиться успеха есть скрытый эгоизм.

Ты пытаешься проявить себя. Но перед кем?

Элисон Стюарт помогала мне...

...видя меня насквозь.

Еще до моего успеха...

...до моей известности

она знала, что у меня есть... и чего нет.

Концентрация.

Вы ничего не добьетесь...

...без невероятной концентрации.

Но зачастую это лишь дисфункция.

Некая слепота...

...когда вы не видите человека рядом с собой.

Вы можете желать славы...

...больше, чем семьи.

Вам не хочется отказываться...

...от пустоты,

которая дала вам всё.

Я назвал свою книгу «Surrender»,

так как знал, что мне нужно лучше понять это слово.

Что это некий антидот того состояния, от которого я страдал.

И это понимание далось мне нелегко.

ЧТО-НИБУДЬ СТРАННОЕ ИЛИ УДИВИТЕЛЬНОЕ?

Одним воскресным днем 1999 года

я снова сидел в «Гостиной Сорренто» с па,

и впервые в жизни

я решил застать его врасплох с помощью его же вопроса.

Что-нибудь странное или удивительное, па?

«У меня рак.

Я уже на финишной прямой.

Тебе недолго придется

терпеть мои несмешные шутки».

Вот так огромные валуны падают на голову

с некой воображаемой горы.

Я-то думал, что начинаю узнавать его, что есть еще время.

Боб Хьюсон в своем репертуаре.

Когда я думал, что наконец узнаю тебя,

что ты можешь дать мне ответы, – ты ускользаешь от меня.

Больница «Бомонт»...

...Дублин, лето 2001 года.

Я вижу отца на больничной койке.

На этот раз это ему не хватает воздуха.

И я вижу себя лежащим рядом с ним

на матрасе на полу.

Он дышит,

но дыхание становится поверхностным,

угасая в его груди.

Он выкрикивает мое имя,

называет меня именем брата и наоборот.

«Пол, Норман. Пол, Норман. Пол».

Я подскакиваю, зову медсестру.

«Вы в порядке, Боб?», –

она шепчет ему на ухо.

Его тенор превратился в отрывистое, поверхностное дыхание.

На выдохе раздается свист. «Да. Я хочу уйти.

Уведите меня отсюда. Я хочу домой. Да.

Да, я хочу домой. Да».

Я сказал: «Ничего. Тихо. Всё в порядке. Всё хорошо.

Ты как?»

Слушай.

Тишина.

Я подношу свое ухо к его рту.

Тишина.

Тишина, за которой следует:

«Отвали».

Есть что-то безупречно неидеальное в уходе па из моей жизни.

Не думаю, что он говорил мне

или очень внимательной ночной медсестре отвалить,

хотя я это не исключаю.

Мне хочется думать,

что он обращался к тяготам, сопровождавшим его большую часть жизни.

Мне кажется...

...что я унаследовал их,

но я верю, что в этой ситуации у меня есть выбор.

Была и доброта.

Я думаю, он верил, что мечтать –

значит разочаровываться.

И он не желал мне этого.

В этот...

В этот момент понимаешь, что отец – твой друг.

И знаете, путь от...

от отца до друга – единственный стоящий путь в жизни.

Если ты отец, а я отец.

И я вроде как подружился с моим отцом

после его смерти, что не совсем правильно.

Его история – это история смирения.

Он теряет жену.

Он остается с двумя детьми,

и один из них вечно его критикует,

проявляя агрессию.

А второй оскорбит его,

осуществив всё то, о чём он сам боялся мечтать.

В последние дни жизни, на стадии принятия рака, он сказал мне,

что утратил веру.

Но он также сказал, что я не должен утратить свою.

Что это самое интересное во мне.

Но это случилось, когда я позвал...

Иешуа.

...того, за кого...

- ...так крепко держался... - Иешуа.

А его там не было. Это был самый ужасный момент.

Иешуа.

[звучит «Iris (Hold Me Close)»]

[звучит «Beautiful Day»]

У меня есть очень ненаучная теория:

когда теряешь любимого человека, получаешь от него наследство.

Дар.

ДАР

Когда я потерял мать...

Что ж...

...эту нишу заполнили вы.

Когда я потерял отца, то заметил, что мой голос начал меняться.

И я не мог не думать,

что баритон, считающий себя тенором,

на самом деле стал им.

Не знаю как.

Причины могут быть разные.

Возможно, это как-то связано со словом «прощение».

Не знаю, простил ли я отца или мой отец простил меня.

Ведь я родился готовый к борьбе.

Смирение нелегко мне дается.

Склониться перед моими товарищами по группе, перед женой, перед Создателем –

это борьба.

У меня достаточно веры, чтобы надеяться, и достаточно надежды, чтобы любить.

И я практикую это с помощью музыки.

Этому меня научил мой земной отец.

И одна из его любимых мелодий теперь преследует меня.

Я лишь недавно понял,

что она называется так же, как наш местный паб, –

«Гостиная Сорренто».

«Come Back to Sorrento».

Эта мелодия.

И я так и сделаю.

ТЕАТР «САН-КАРЛО» НЕАПОЛЬ

Раз, два, три, четыре.

[звучит «The Showman (Little More Better)»]

ЗАЛИВ СОРРЕНТО

ПОСВЯЩАЕТСЯ АЙРИС И БОБУ ХЬЮСОНУ

Дальше не помню.

Как там дальше?

Продолжай. Отлично.

Раз, два, три.

Еще куплет.

ПО МОТИВАМ «STORIES OF SURRENDER» ВЕЧЕР СЛОВ, МУЗЫКИ И ОЗОРСТВА...

С ля на соль.

Продолжайте припев.

- Порядок? - За работу.

Ладно.

- Круто. - Супер.

Перевод субтитров: Яна Смирнова