Original subtitles

Мы продолжаем.

Обоснованное подозрение?

Это камень, под которым я старухины вещи спрятал.

Мне необходимо одно свидание с вашей сестрой.

Я вас убью.

Пойди сейчас поцелуй сначала землю, которую ты осквернил,

потом поклонись всему свету на все четыре стороны

и скажи вслух:

я убил.

Поборюсь ещё, поборюсь.

Я им ещё такой сюрприз приготовил.

Вы тот самый?

Кто?

Вы тот самый.

- Пойдёмте. - Какой «тот самый»?

Пойдёмте.

Обижал.

Обижал?

Кто обижал? Кого?

- Соню? - Не Соню.

Гриша, рассказывай давай.

- Гриша? - Гриша, говори, кого обижал?

Один злой хотел жениться на красивой принцессе,

а она не хотела, плакала

и стреляла из пистолета. Бах!

Он её очень любил.

А её брат убил старуху.

Она очень грустила, а он её обнимал.

Но она плакала и стреляла из пистолета.

Кто?

А он…

А он…

Кто он?

Свидригайлов.

Свидригайлов?

Надо,

надо защитить.

Так, значит, вы на меня больше не сердитесь?

Я виновата перед вами. Сердиться было не за что.

Ну и слава богу.

Вы же сами видите, всё это пустяки.

Нет, напротив,

я теперь ясно вижу, что пустяков уже не будет.

Никогда.

А потому прошу вас быть со мной предельно честным.

- Потому что… - Да.

…если не смогу вам доверять, то как же я тогда смогу с вами…

Не смогу вам доверять, то как же тогда…

Как же тогда…

Словом, как же тогда…

Словом, как же тогда я буду с вами жить?

Ведь мы же будем с вами жить?

Потому как мне казалось, что ваши намерения предельно ясны.

И лишь опасения по поводу

возможной неполной взаимности удерживают вас.

Я считаю, что я смогу быть хорошей женой

и избавить вас заодно от многих вредных наклонностей.

Моя мама готова принять вас как родного сына, что…

в нашей ситуации…

Вы всё знаете.

Тише-тише-тише.

Тише. Всё-всё-всё. Тише.

Да или нет?

- Но… - Да или нет?

Но я… я…

Буду считать, что «да».

Где комната Раскольникова?

А его дома нет.

Вторая дверь налево.

Я, знаете, человек холостой, несветский,

к тому же в семя пошёл, закоченелый человек.

Ваша комната там?

А, нет.

Там.

А заметили вы, Прасковья Павловна,

что у нас в России, если два умных человека сойдутся,

вот как мы с вами,

целых полчаса не могут найти темы для разговора?

Коченеют друг перед другом.

Отчего это, а?

Интересов, что ли, общественных нет

или культура смолтока отсутствует?

Вы извините, что я хожу взад-вперёд,

моцион мне необходим — геморрой.

Всё сижу-сижу.

Откровенный я человек или нет, как по-вашему?

Надо бы у вас по всей форме показания взять.

Да и обыск сделать.

Аграфенушка.

Вот вы говорите улики.

Да ведь улики о двух концах, по большей-то части.

Ведь я следователь, стало быть, слабый человек.

Каюсь.

Хотелось бы такую улику достать, чтобы как дважды два — четыре,

чтобы прямое и бесспорное доказательство.

Про камень ваш постоялец ничего не говорил?

В бреду, например?

Про камень?

Я его случайно нашла.

А господин Заметов забрал. Вы у Заметова спросите.

Нету больше господина Замётова.

Убили.

Как?

Господи…

Серьёзно предупреждаю — поберегите себя.

Я не шучу.

Погладьте.

Кошку.

Ну, ну.

Не нравится.

Да.

А ты что куришь?

А-а!

Ну.

О-о!

- Возьми. - Вот это я понимаю.

О-о.

Родион Романович.

Прошу.

Думаете, не выстрелю?

Боюсь, не доставите такого удовольствия.

Закусите со мной напоследок.

Я же вас предупреждал, Аркадий Иванович.

Не валяйте дурака.

Вашу сестру я пальцем не тронул.

Не верите?

И спросите.

Хотите, вместе позвоним?

Да только она меня слышать не захочет.

Отвергнут!

Праздную отставку.

Да уберите вы пистолет.

Клянусь, я ей вреда не причинил.

Руку жгу, если угодно.

Больно-то как.

Родион Романович, прошу.

Выпьем, закусим.

Вы подлец.

Точно подлец.

Любезный, можно для моего друга?

Одну минуту.

То есть старушонок мочить чем попало — это можно?

А предпринять отчаянную попытку отвоевать сердце любимой — это нет?

Вы сейчас кому врёте — мне или себе?

А веселей всех тот живёт, кто лучше всех себя сумеет надуть.

Вы вон себе как славно лгали на предмет гениальности и прочего.

А до конца поверить не смогли.

Или я неправ?

А не надо было соваться.

Не за своё дело взялись.

Н-да, беда…

быть широким без особенной гениальности.

И что теперь?

Хотите выход подскажу?

Застрелитесь.

Или в Америку.

Если денег нет, я могу дать на билет.

Оставьте свои гнусные планы

насчёт моей сестры.

Мне что, ещё с вами возиться придётся?

Помилуйте!

Да что за мысли-то? Говорю, там всё — разрыв навеки.

Выпьем?

За счастье вашей сестрицы.

А призраки Марфы Петровны вам продолжают приходить?

Ну их, не поминайте.

Давайте выпьем!

Я пьяный нехорош.

Ну, ради исключения

перед Америкой.

Ну, плиз.

Угощайтесь.

Не голоден.

По-моему,

есть два рода самоубийц.

Это те, что убивают себя от большой грусти

или со злости,

и сумасшедшие.

Эти всегда вдруг.

Те о боли не думают.

Я знал одного юношу, он так говорил:

человек любит жизнь,

потому что боль и страх не любит.

Они его удерживают.

То есть страх смерти.

А будет, мол, когда-нибудь новый человек,

счастливый и гордый,

кому станет всё равно,

жить или не жить.

Кто победит боль и страх,

тот сам богом будет.

Как-то так.

Вы сами в это верите?

Нет, я в это не верю.

Я жизнь люблю.

То есть саму жизнь, разврат.

Эх.

Всем человекам надобно воздуху.

Разврат — хоть какое-то дело.

Люблю, когда робость

и слезинки стыдливости.

Люблю, когда личико

как у Сикстинской Мадонны.

Ведь у Сикстинской Мадонны лицо скорбное и юродивое.

Вы не находите?

А вы зачем это говорите?

Так.

Человека захотелось увидеть напоследок.

А я, может быть, вас

всё равно убью.

Сделаете одолжение.

Правда.

Да только не будет этого.

Нам бы теперь крестами поменяться.

Не мелите чушь.

Ну тогда на посошок.

Не желаете?

Ну, я за вас выпью.

Вы —

порядочная шельма.

А когда-нибудь

совсем большой шельмой можете стать.

Когда вздор выскочит.

А пока слишком жить хочется.

А что с ним потом стало, с этим юношей?

С каким юношей?

Ну с тем, который проповедовал.

Поднимаетесь, Родион Романович? Вот и славно.

У меня к вам просьба, вы повыше поднимитесь, там открыто.

О, а я вас заждался.

И где вы так долго гуляете?

Превосходный вид, не правда ли?

Чему обязан?

Просто-напросто шёл мимо и подумал, дай загляну.

Вот и всё.

Как там ваш Николай?

Миколка?

Решили сразу, с наскоку.

Ну что ж, тогда и я.

Я и впрямь объясниться пришёл.

Хочу вам всё дотла изложить.

Не понравилась мне наша последняя встреча.

А мне и эта не нравится.

Ну эта ещё, так сказать, кот в мешке.

А при последней нашей встрече у вас

нервы поют и подколенки дрожат,

и у меня нервы поют и подколенки дрожат.

Не по-джентльменски как-то, не находите?

А, вы про Миколку спросили.

И я не ответил.

Миколка, он в некотором роде художник.

Маляр.

Ай, вы меня с первого взгляда не полюбили.

А я вас, считайте, напротив — полюбил.

Как только статейку вашу прочёл,

ещё до всякой старухи, прочёл, и отложил, и подумал:

«Ну с этим человеком мы ещё встретимся».

Вот и встретились.

Господин Разумихин начал вам о наших подозрениях проговариваться.

А ведь это мы всё устроили с тем, чтобы вас взволновать.

Нарочно и пустили слух, чтобы он вам проговорился.

Не понимаю, о чём вы, Порфирий Петрович.

Кажется, у вас уже есть сознавшийся.

А признайтесь.

Ведь вам страшно интересно, как это он так ухнул —

я убил.

Уж не мы ли сами это подстроили?

Чтобы вас же и сцапать, а? Были такие мысли?

Опять вы за старое, Порфирий Петрович.

Всё те же приёмы. Ну как вам не надоест-то?

Объясняется просто — художник.

И петь, и танцевать, и сердце имеет.

Восприимчив очень.

А в остроге ещё и Библия явилась, вот и решил пострадать.

Вину принять.

У них ведь каждый за каждого, перед каждым виноват.

У кого это у них?

Я со дня на день жду, что он от показаний своих отречётся.

Так что надо торопиться.

В каком это смысле?

Дело фантастическое, мрачное,

дело современное, нашего времени случай,

когда помутилось сердце человеческое,

когда цитируется фраза, что кровь «освежает».

Тут книжные мечты, тут теоретически раздражённое сердце.

Какой уж тут Миколка.

- Тогда кто же? - Кто же что?

- Кто убил? - Как кто?

Вы и убили-с.

Да, я именно это пришёл сказать.

И дело повести в открытую.

Родион Романович, сознаваться надо.

- Это не я убил. - Ну право же…

Говорите прям как ребёнок, захваченный на месте озорства.

Порфирий Петрович, ну у вас нет на меня ничего,

только ваши эти приёмы — и всё.

Вы вообразите, в какую минуту вы сознаетесь,

когда другой уже на себя преступление принял.

Явитесь и спасёте его.

А я вам, вот самим богом клянусь,

так всё устрою,

что ваша явка выйдет как будто совсем неожиданная.

Большая, большая вам за это будет сбавка.

Вы блефуете, Порфирий Петрович.

И у вас на меня ничего нету.

Ничего, кроме вашей колченогой психологии.

Есть, уверяю вас, одна неопровержимая чёрточка.

Только я уж о ней вам, извините, заранее не скажу.

А сбавка будет, в этом можете на меня положиться.

Я не желаю ваших сбавок.

Ай, удивили. Думаете, я этого не ждал?

От жизни заранее стали отказываться, и напрасно.

Не навек она, тюрьма-то.

Родион Романович, я вам добра желаю.

Ведь вы из таких, кому хоть кишки вырезай,

а вы будете стоять да с улыбкой, с усмешкой смотреть на своих мучителей.

Разумеется, если веру или Бога найдёте, ну и найдите.

И будете жить.

Станьте солнцем.

Вы правы.

Я идеалист.

Я ищу святыни.

Моё сердце их жаждет, я прям…

я вот жить не могу без святынь.

Однако всё же хотелось бы

этих святынь…

хоть капельку посвятее.

А иначе стоит ли им поклоняться?

Да вам и воздух давно уже переменить надо.

Воздух?

На какой? На тюремный, что ли?

А что, страдания — дело хорошее.

Пострадаете?

Вон Миколка-то, может, и прав, что страданий хочет.

Порфирий Петрович, мне всё это надоело.

Давайте без проповедей. Если не явка, арестуете?

Арестую.

Денёк ещё дам погулять и подумать. И арестую.

- А если убегу? - Не смешите.

Ну? Мы друг друга поняли?

Порфирий Петрович.

Я вам ни в чём не признался.

Слушал я вас исключительно из любопытства, это зафиксируем.

И я вам ни в чём не сознался. Запомните это.

Да уж знаю, запомню.

Ишь как дрожите.

Не лихорадка ли опять?

Задержал я вас на ветру.

Идите домой да попейте горячего чая.

В тюрьме в лихорадке не мёд.

Последняя просьба, щекотливая.

Если ненароком придёт вам охота в эти сутки дело покончить иначе,

фантастическим образом,

скажем, руку на себя поднять,

то оставьте короткую записочку.

Две только строчки. И о камне упомяните:

благороднее будет.

Это мы ещё посмотрим.

Мама?

Пульхерия Александровна зашла, потому что давно вас не видела,

подумала, вы можете быть здесь.

Даже адрес узнала.

Нет-нет, я больше у него никаких отчётов не требую.

Пусть он не волнуется.

У кого?

У него.

У него, может, и бог знает, какие дела и планы в голове.

Я статью его читала.

Статью?

Мне Дунечка принесла

распечатанную.

Она и сейчас со мной.

Мы уже созвонились с Авдотьей Романовной,

она вот-вот приедет и отвезёт её домой.

Тайком ушла из дома, Авдотья Романовна разыскивала.

Я как увидела, так и ахнула.

Вот дура, а!

Вот.

Вот он чем занимается.

Вот, где разгадка вещей.

У него новые мысли в голове.

Он их обдумывает,

а я его смущаю и…

мучаю.

А он скоро будет одним из первых людей,

если не самым первым, в нашем учёном мире.

Кто, мам?

А я как приехала, всё убивалась.

Как он живёт? Что ест? В чём ходит?

А теперь я поняла,

он, если захочет, всё сразу себе добудет.

Умом и талантом.

Просто он сейчас…

более важными делами занимается.

- Мам. - Да?

Правда, Софья Семёновна?

Мам, ну как же можно так пугать посреди ночи?

Давай.

- Налейте воды, пожалуйста. - Иди сюда.

Как они смели думать, что он помешался?

- Нет, ты скажи мне… - Кто?

Когда он умнейший,

первый из людей.

Завтра. Всё завтра. Мы завтра всё обсудим.

Сегодня нужно отдыхать. На!

Завтра он к нам придёт, и мы всё-всё обсудим. Правда?

- Он? - Всё.

- Сказал «правда». - А где он?

- Кто? - Родя.

- Родя! - Мама!

Родя!

Всё, успокойся. Тихо-тихо-тихо.

Родя!

Помогите. Помоги!

Родион!

- Родя! Родя! - Пульхерия Александровна.

Мама! Родя!

- Родь! - Ну сделай что-нибудь!

- Тише. - Мам.

- Родь! - Мама!

Мама!

Тщ-щ, тщ-щ, тщ-щ. Всё.

Он здесь.

Мам.

- Здесь он. - Вот же я.

Вот он.

Мамочка.

Мам.

Что бы ни случилось,

что бы про меня ни говорили,

мама,

ты же будешь меня любить, как прежде?

Да как же ты об этом спрашивать можешь?

Хорошо.

Вот и хорошо, мам.

Хорошо.

Ты меня… ты прости меня.

Вдруг тебе показалось, что я был жесток к тебе.

Или… что я вас не люблю.

Я вас с Дунечкой всегда любить буду, всегда.

Всегда.

- Брат? - Позже.

Позже. Позже. Мы наговоримся ещё, наговоримся.

Я сейчас вижу,

что ему великое горе готовится.

Оттого и тоскует.

Да что ты говоришь? Ну какая нелепость.

Вы знаете что? Вы за меня помолитесь.

Хотя нет, не молись, не надо. Не молись.

Хотя нет, помолись.

Может быть, всё-таки твоя молитва, она дойдёт.

Ну всё, идите.

- Это… Брат… - Прощай. Прощай.

- Мы завтра обо всё поговорим, да? - Прощай. Прощайте.

Прощайте все. Я вас люблю.

Я вас люблю обеих. Прощайте.

И ты прощай.

Давай. Всё.

- Брат, завтра… - Всё-всё.

Вот я и пришёл,

как и обещал.

Надо же.

Эй!

Куда все провалились?

Человек!

Не бойся, не бойся, я не обижу.

А ты что здесь? Где твоя мама?

Мама прибьёт.

Это ещё почему?

Чашку разбила.

Чашку?

Давай руку. Давай. Не бойся.

Чашка — дело поправимое.

Что ж мне с тобой делать-то?

Не отдавай меня.

Ну-ка.

Вот так.

Ой, ты ж вся мокрая.

Под дождём, что ль, пряталась-то?

Так, тебя согреть надо. Давай-ка будем раздеваться.

Ну-ка, поднимай руки.

Вот.

Давай тебя посушим.

Ложись.

Да разве так можно?

Ты же вся продрогла.

Потрогай ещё.

А.

Ты ещё тут?

Ну нет, брат,

извини.

Марфа Петровна.

Марфа.

Вот бы сейчас вам прийти.

И место подходящее.

И мне было бы не так одиноко.

Так нет же.

Зачем я въехал в этот отель?

Как будто нельзя было там…

у реки всё кончить.

Как зверь, который место себе выбирает.

А что это?

Дмитрий?

И здесь успел наследить?

В хорошие руки я сестру оставляю.

Я уже думала самое худшее.

Да…

А что, Соня, самое худшее?

Ты сам знаешь.

Знаю.

А я ведь и хотел,

да,

ходил около него и думал, сейчас… рыбкой.

Потому что, если я сильным не побоялся быть,

значит, наверное, и стыда не побоюсь.

Веришь?

Верю, конечно, верю.

Или всё-таки думаешь, что я струсил?

Зачем ты так?

Да не знаю зачем.

Наверное, действительно потому что низок и струсил.

Что ты решил?

Пойду…

сделаю, как ты сказала.

Сдамся.

Не знаю только, для чего сдаваться.

Ну, наверное, чтобы характер свой выдержать.

Идёшь на страдание, значит, уже

вполовину смываешь своё преступление.

Сонь.

Ну ты-то что заладила, как все?

Преступление, преступление.

Да за убийство одной этой старушонки

40 грехов отпускать должны.

Во имя величия сверхчеловека,

во имя счастья грядущего далёкого человечества,

во имя…

всемирной революции,

во имя безграничной свободы одного

и безграничного равенства всех можно замучить

или умертвить всякого,

какое угодно количество людей.

Превратить любого

в простое средство для великой «идеи»,

великой цели.

Знаешь, кто это написал?

Ты?

Я.

И сам не смог.

А раз не смог…

Да впрочем…

всё это так скучно.

Есть на тебе крест?

Что это?

Символ того, что я крест беру на себя? Не, не надо.

Это пошло.

Зачем я пришёл к тебе?

Чтобы всё это сказать.

Ну вот, сказал.

Да. Ну что, пойду в тюрьме посижу, как ты и хотела.

Ну что ты так смотришь на меня?

А я не понимаю, люблю я тебя, что ли?

Не, наверное, всё-таки не люблю.

Для меня любовь теперь невозможность.

Для меня любовь — это значит тиранствовать или…

нравственно доминировать.

Не, не люблю я тебя.

Зачем всё это? Не надо.

Не хочу. Пожалуйста. Я не хочу ничего, не надо.

Я не хочу видеть твои слёзы, не хочу слышать стук твоего сердца,

не хочу ощущать твою боль.

Господи, почему?

Вот тебе и экзамен.

Как я вообще мог подумать,

что я могу быть всесильным,

что я могу Наполеоном стать.

Я ж не могу.

Я всего лишь… я маленький,

подлый, низкий человечишка.

Всё это так скучно.

Пойду.

Никогда этого старухе не прощу.

Это что?

Как будто уже в Америке.

Угощайтесь!

Не курю.

Это, вообще-то, моё место.

Да.

А я, брат,

в дальние края уезжаю.

Место здесь моё, прикормлено.

Да, я не помешаю.

Эй-эй, давай не здесь.

Другого места нет?

Что? Рыбу распугаю?

Это ничего.

Здесь не надо.

Может, рыба мне рада будет.

Если спросят,

говори, что уехал он, дескать,

в Америку.

Бывай!

Россия живёт чувствами.

Я пойду.

Не надо.

Да не надо, не надо.

Сама же хотела, чтобы я пошёл и сдался, вот я и пойду.

Я с тобой.

Нет, не надо. Я один пойду.

Мне свита не нужна.

Если ты хочешь на каторгу со мной пойти, не пущу, прогоню. Ясно?

Давай.

Ну,

присядем на дорожку.

Прощай, Сонь.

Прощай.

Как она там сказала?

Поцелуй землю, которую ты осквернил,

поклонись всему свету,

во все четыре стороны,

и…

скажи всем вслух, что…

я убил.

Как это всё глупо-то, а.

Как это глупо-то.

Глупо.

Я убил.

Я убил.

Я убил.

Я убил!

Я… я убил!

Слышишь, я убил.

Я убил!

Послушайте, я убил.

Слышите?

Я убил!

Я убил!

Да я убил!

Я убил!

Я убил.

Я убил.

Послушай, я убил.

Я убил.

Я убил!

Я убил! Я убил!

Я убил! Я убийца!

Я убил!

Я убил!

Я убил её!

Старуху-процентщицу!

Я убил! Дура!

И сестру её я убил!

Я убил её!

Её сестру я задушил!

Это я убил! Вы слышите меня?

Я убийца!

Слабодушное стадо!

Вот вы кто.

Ну, если Бог меня таким создал,

пусть и не ропщет теперь.

Не Богу принадлежит моя жизнь, не Богу.

И не Богу принадлежит суд надо мной.

За это теперь отвечает человек.

И суд этот будет бесчеловечный.

Он будет безбожный, и он будет беспощадный.

Что, Сонь?

Я из-за тебя, вон, забываю, какие они все…

порочные,

ничтожные людишки.

Человек-то, оказывается,

слабее-то и ниже, чем ты о нём думала.

Ты с таким адом…

в груди.

Как же ты себя мучаешь.

А я не мучаю.

Нету мук.

Только…

злость.

А ещё, может,

брезгливость.

Видишь, как…

По-твоему не вышло.

Ну, значит, будет по-моему.

Нигилистки растут.

Во-первых, зачем они замуж не выходят?

Чтобы мать мучить?

Или они в этом цель всей своей жизни видят?

Вон, старшая девка злая,

самоуверенная, избалованная.

А главное, что злая, понимаешь?

Злая, ну, злая.

Да-да-да.

Да так и да, я и говорю.

- Куда? - А ну, стой!

Стоять!

Идите наверх!

- Спокойно. - Спокойно! Положите оружие!

- Положите оружие на пол! - Парень, успокойся!

- Бросай оружие! - Опусти пистолет!

- Опускай пистолет! - На пол, я сказала!

- Парень, не дури! Опускай пистолет! - Я…

Я как зверь. Я…

- Бросай оружие! - Я место пришёл выбрать.

Где у вас здесь в убийстве можно сознаться?

Страдание есть способность тел,

а человек есть испытатель боли.

Но то ли свой ему неведом,

то ли её предел.

Страдание есть…

способность тел,

а человек есть испытатель боли.

Но то ли свой ему неведом,

то ли её предел.